Книга Последний паром Заболотья, страница 21 – Настасья Реньжина

Через два месяца Светланы не стало. Не спасли.

Славик начал пить. Он и до этого был не прочь, но по праздникам, по чуть-чуть. Теперь же повод был столь огромный, что пил Славик каждый день. Пил до беспамятства, до синих губ, до западающего языка. Даша бегала по соседям, умоляя помочь. Однажды и к Ире прибежала: «Там папа! Папа задыхается!» Ира впервые доставала язык, запавший в горло. В стрессе как-то догадалась, что нужно его поддеть ручкой ложки, потянуть, дать Славику воздуха. После у нее сутки тряслись руки – никогда прежде она не спасала алкоголиков, а Даша с тех пор всегда прибегала к Ире, если Славик опять начинал задыхаться.

В начале декабря, через полгода после смерти жены, Славик пропал. Его искали долго, искали везде, но ничего – ни зацепки, ни следа. Родственников, готовых взять Дашу, не нашлось, поэтому ее отправили в белозерский интернат. Девочка оттуда сбегала каждую неделю, добиралась до Заболотья, ждала папу, за ней приезжали, возвращали в интернат, но она опять сбегала. Снова, и снова, и снова, пока по весне не нашли Славу – он напился тогда, в декабре, под мостом, уснул пьяный и замерз.

Даша больше не прибегала в Заболотье.

Говорили, что ее теперь ловили в Череповце, что она уговаривала других детей в интернате убегать с ней и на попутках добираться до города. Говорили, что однажды Даша бросилась под машину. Говорили, не бросилась. Говорили, что Даша не выжила. Говорили, что выжила. Говорили, что не выдержала потери родителей. Говорили, что все нормально и скоро она вернется в свой дом в Заболотье. Говорили, что ее перевели в другой интернат. Говорили, что опять сбежала, но на этот раз ее не нашли.

Это случилось восемь лет назад.

Сейчас Даша была бы совершеннолетней, ее не стали бы ловить работники интерната. Но в Заболотье она так и не появилась.

Ира не хотела, чтобы у них было как у Капустиных. Не хотела, чтобы Алена жила в интернате – не жила в интернате – бежала оттуда – не бежала оттуда – потеряла родителей – не потеряла родителей – бросилась под машину – не бросилась под машину. Она боялась повторения судьбы Капустиных, хоть понимала, что так же, событие в событие, не будет. Но страшно.

Ночью Ира дождалась, пока дочка уснет, повернулась к мужу, зашипела:

– Тебе самому приятно так жить?

– Как? – зашептал Михаил в ответ.

– Как нищие.

– Мы и есть нищие.

– То есть ты это признаешь и не хочешь исправить?

Михаил знал этот диалог наизусть. Он сейчас признается, что хочет, жена скажет, что не заметно, что если бы хотел, делал бы хоть что-то. Он промолчит, а она продолжит рассказывать, как у других хорошо, как у них плохо. В конце спросит: «Что? Не так?» И Михаил согласится, что так. Потом Ира повернется к нему спиной и, пока не уснет, будет злобно сопеть.

Отчего-то на этот раз Михаил решил ответить иначе. Сказал:

– Не хочу. Я думаю, мы нормально живем.

Ира села на кровати, та заскрипела.

– То есть так? Так, значит? Всю жизнь я терплю зазря? И дочери своей судьбы такой желаешь?

– Какой такой?

Ира не рассказывала Михаилу, как боится, что они повторят судьбу Капустиных, других несчастных семей, которых немало в Заболотье. Боялась, потому что думала, он не поймет, не примет, скажет, что они другие, что сравнивать глупо.

– Дурацкой! Пустой! Прожили зря. Просуществовали, – все что могла ответить Ира мужу.