Книга Последний паром Заболотья, страница 18 – Настасья Реньжина

Он поехал к дому, осторожно поглядывая в зеркало на заднее сиденье: вдруг сошел с ума и привиделось? У дома остановился, двигатель заглушил и сидел, боясь пошевелиться, боясь назад посмотреть. Щука тоже замерла. «Умерла, наверное, уже», – решил Старик и вылез из машины, открыл заднюю дверь, потянулся к ведру, схватил его. Воды в ведре не было. Щука свернулась колечком и не шевелилась.

«Умерла».

Принес Старик рыбу домой, кинул в раковину, ушел сети развешивать. Думал, что, когда вернется, щука вновь исчезнет – от нее что угодно можно ожидать, но она лежала в раковине. Старик открыл кухонный ящик, вытащил из него длинный и узкий нож, принялся точить его, хотя тот был острым. Сам на щуку поглядывал – побеждена.

Старик взял щуку за жабры, перевернул на спину, поднес к ее животу нож. Щука дернулась, вырвалась, упала на пол, запрыгала. Старик к окну отступил, оттуда смотрел на рыбью пляску. Насмотрелся, перешагнул, сходил в кладовую, притащил оттуда таз, налил в него воды и запустил в таз щуку. Рыбе в тазу плавать никак – тесно, но жабры задвигались, плавники зашевелились.

Поднял Старик таз, понес в комнату, поставил на стол. Щука хвостом разок стукнула, воду по столу разлила. Старик воду рукавом вытер, на табуретку сел и стал на рыбу смотреть не отрываясь. И причудилось ему, что щука вынырнула, плавники под зубастую челюсть подставила, оперлась на край таза и прямо на Старика глядит. Старик ей правым глазом подмигнул. Щука в ответ челюстью щелкнула. Старик ей левым глазом подмигнул. Щука обратно в таз нырнула.

Старик ждал, что заговорит. Опять обманула.

До вечера просидел Старик у щуки, не ел, не пил. Глаза начали слипаться, постелил себе на полу возле стола: кинул одеяло, другим прикрылся.

Ночью послышалось ему, что шепчет в темноте щука. Поначалу неразборчивое, а потом: «Отпусти меня, старче. Отпусти». Старик вскочил, а на дворе утро. Решил вдруг, что и впрямь отпустит щуку в реку. Всю жизнь ловил ту самую, а как попалась, жалко стало. Подошел Старик к тазу, а щука кверху брюхом лежит. Померла.

Заплакал Старик, но не горько, в три слезы. Вытащил щуку из таза, положил на стол, сходил за ножом, распорол рыбье брюхо, вытащил внутренности, отрезал голову, остальное в угол бросил. Голову на стену повесил.

С тех пор ни щучки не попалось в сети Старика. Он страдал, ругал себя, что ту самую щуку поймал, принес, но неправильно поступил. Думал он, что вместе со щукой и жизнь свою упустил. Перестал Старик отпускать обратно в реку рыбью мелочь – пескарей, окуней, ершей. Вез их домой, вываливал на пол, на стол, на все поверхности – и так оставлял. Так в гнилой рыбе и рыбьих костях и помер.

Старика похоронили. Рыбьи кости в доме оставили.

В доме всегда полумрак – дождь ли, солнце ли, зима ли, лето. И неуютно. Поначалу Ира пыталась что-то сделать – повесить шторки, положить коврики, постелить скатерть. Не помогло. Дом давил своей серостью, убогостью. Как бы Ира ни намывала полы, ни натирала столы, шкафы, он оставался грязным, словно сразу после уборки выдыхал из стен пыль.

Михаил прищурился – после яркого солнца ничего не разглядеть. В полумраке кухни за серым столом сидела Ира. Рассыпала перед собой морошку, перебирала, чистила. Отрывала пяточки, бросала на расстеленную на полу газету: высушит, зимой при кашле заварит. Мягонькие ягоды в одну кастрюлю клала, твердые в другую. Мягонькие – на варенье, твердые – на компот.