Книга Просто конец света, страница 124 – Анна Кавалли

Обнимаю папу еще раз, чувствую себя маленькой, прежней собой и одновременно – лучшей версией себя.

– Мы еще встретимся?

– Встретимся на той стороне, – улыбается папа. – Уверен, что встретимся.

Отстраняюсь:

– Если я сделаю верный выбор, да? Между правильно и легко? – изображаю весы, как делал Мальчик-Смерть.

Папа пожимает плечами:

– Или найдешь третий вариант. Не правильный, не легкий, а единственно верный – для тебя. Удачи, Птичка.

Хочу сказать что‐нибудь. Попрощаться на всякий случай (вдруг ничего не выйдет и мы уже не увидимся?). Но не нахожу слов. Просто стою и смотрю на папу, пытаюсь наглядеться наперед.

Мальчик-Смерть берет меня за руку.

Щелчок.

Щелк – и как будто из ниоткуда появляется Тиль, смотрит грустно, лицо молодое, а глаза – старые. С ним Джен – бледная-пребледная, стоит, закусив губу, смотрит загнанным зверенком, озирается – не понимает, как сюда попала.

Улыбаюсь Тилю:

– Вы вместе? Ну и ну. Забираешь девочку с собой туда, на ту сторону? Уже?

– Еще не знаю, старик: от нее зависит, – хмыкает Тиль, щелкает пальцами и исчезает.

Лес щетинится чернотой, остро блестит голыми ветками, лес злится, и его гнев отдается во мне эхом, привычно растекается болью по телу. Лес – не единая сущность, лес – мы, сотканное из разных я, из всех односмертничков, которых он в себя впитал.

С тех пор как Кера оказалась на той стороне, лес будто зубастее да злее, скалится на район, хочет растерзать, разорвать, размолоть в пыль. С тех пор и на Джен точит зуб, за каждый переход наказывает и ее, и меня – наконец понятно почему. Пролить кровь своего односмертника – худшее, что можно сделать с точки зрения лесной морали.

Такие правила, ничего не попишешь.

Джен садится к костру, спрашивает:

– Видимо, ты должен поделиться какой‐то невероятной мудростью, да, старик? Рассказать, что со мной будет, если я откажусь от жизни живяка? Дай угадаю: меня как‐нибудь жутко накажут?

– Не накажут – возьмут на службу, девочка. Как меня. Но служба эта хуже любого наказания. Может, даже жизни живяка.

Придется, дочка, рассказать Джен все. Придется вернуться к началу, к самому началу, к нам с тобой.

Ты не против, дочка?

Было оно или не было, правда то или нет, но отец отца сказывал да мать матери нашептывала, что под ходячими облаками, под частыми звездами да светлым месяцем стоял дремучий лес, такой древний, что помнил пору, когда не знали еще люди ни времени, ни смерти, ни ночи, ни дня.

Ку-ку, ку-ку, кукушка-кукушка, сколько мне осталось, сколько?

Небо – земля, небо – земля, небо – земля, небоземля, небзмля, быстрее, дочка! Только бы никто не дозвонился до милиции, только бы не нашли нас с тобой, Настенька, а то меня – под суд, а тебя – в морг. Скоро я все поправлю, еще немножко – и ты проснешься!

Потерпи, дочка.

В лесу тишина и прохлада, в лесу никто нас не найдет, давай сядем вот тут, на берегу Смородинки, посидим, давай я убаюкаю тебя да спою – помнишь, как в детстве?

(Ммммм – ммммм – с чего начиналась песня?)

Ты была самым смышленым младенцем на свете, веришь – всё понимала с рождения, говорить еще не умела, а смотрела так грустно и взросло, как будто тебе сто лет. Живность любила, голубей – особенно. На твой третий день рождения я выкупил голубятню у старого пьяницы в нашем дворе, мы ходили туда каждый день, ты тянула ручонки к птицам – помнишь, дочка, как мы играли, что голубятня – убежище и никто никогда нас там не найдет?