Книга Нелюбушка, страница 89 – Даниэль Брэйн

Шольц, который посчитал, что свой долг передо мной выполнил и может наконец спокойно поесть, так и замер с ломтем отменной ветчины, причем кусок шмякнулся из его рта обратно на тарелку, и меня чуть не вывернуло. О боже, я наивно надеялась, что токсикоз уходит в каком-то триместре.

Шольц под моим пристальным взглядом покашлял, подобрал и дожевал-таки ветчину – вдруг я на правах хозяйки озверею и выставлю его, не дав доесть? – и, суетливо звякая чашкой, выдавил:

– Я… так… куда же говорить-то мне, Любовь Плато…

– Моя мать знала про завещание? – металлическим голосом прервала я его неуверенное блеяние. – И действовала осторожно, точно так, чтобы ее никто не спали… поймал. А вы, ну, вы взяли у нее деньги, чтобы и дальше ваш язык находился в вашей же жо… ванной еде, потому что какого чер… че… ловека необходимо заставлять знакомиться с чьей-то последней волей, как не для того, чтобы он в нужный момент защитил интересы наследодателя?

От эмоций, давивших горло, и были эти эмоции от добрых крайне далеки, я мало того что была косноязычна – еще и срывалась на лексикон, не подобающий ни дворянке, ни обитательнице этого мира. И если парочку грубых слов Шольц списал бы на мое прежнее солдатско-офицерское окружение, то «черт» его бы удивил, и не то чтобы приятно.

– Как вы узнали, что мою мать душили, Тимофей Карлович?

Верно, он только рад, что я сменила пластинку и перестала расспрашивать его, насколько сильно он проштрафился и как свидетель, и как урядник. Больше того: и взятку взял. Господи, откуда у моей матери деньги были на взятки?

– Зубы, Любовь Платоновна, на губах отметины оставили, как если бы давили на лицо. И вот что – давили несильно, но долго. А уж что дальше, люди бы ваши могли показать, но кому они правду скажут?

Я не сомневалась, что крестьяне вытерпят какие угодно кары, но не выдадут своих никогда. Сколько помещиков и феодалов почили за всю историю человечества, и никому в голову не пришло, что не своей смертью.

Мартын Лукич привез мне дарственную на Настю. Я смотрела на красивый, написанный изящнейшим почерком документ с витиеватой гербовой печатью, и ощущала себя премерзко.

Мне не нравилось владеть людьми,что бы эпоха ни диктовала.

Матушку схоронили быстро, тихо и без моего присутствия. Я до сих пор не знала, какие тут кладбища, и не горела желанием узнавать. Даже когда я позвала Мартына Лукича и отдала ему ревизскую сказку на всех крестьян, я не спросила его об этом. Все, что касалось смерти, для меня стало темой запретной – потому ли, что я сама один раз умерла, потому ли, что я ждала новую жизнь и подсознательно избегала даже косвенных намеков на то, что эта жизнь может не появиться.

В очередное утро, которое давно уже стало похоже одно на другое, я прошла по дому, проследила, как идет подготовка «детского сада» – три комнаты, из-за больших окон мало пригодные, чтобы разместить в них подсобные помещения, и в то же время слишком просторные, чтобы поселить в них прислугу. Я приказала отгородить их от дома дополнительной дверью, а заброшенную веранду перекрыть и полностью отремонтировать. Софья почему-то эту идею не одобрила, даже разозлилась, вскочила и убежала, вся красная, не поужинав.

Я недоумевала, поскольку она сама предложила устроить детский сад, а теперь пошла на попятную. Я попросила у Мартына Лукича планы дома – не повредила ли я своим вмешательством какую-нибудь существенную конструкцию, но все оказалось прозаичнее. Софья регулярно пыталась нарисовать заброшенную веранду, и постоянно все наброски летели в корзину.