Книга Нелюбушка, страница 86 – Даниэль Брэйн

– Думаешь, стал мастером? –с легкомысленным скептицизмом полюбопытствовала я. – До того тебе лет пять подмастерьем ходить надобно.

Аркашка покачал головой. Чуб его поник, в глазах стояла печаль, как у сказочного Ивана-царевича.

– Не могу я, Любовь Платоновна. Рвет она мне душу, – тихо промолвил он. – Я же, как ее увидел, пропал. С первого взгляда пропал. А она… она мне: что тебе девка кривая! Решила, что я ее испортить хочу.

Так. Вот к чему алые щеки Насти. Но я хороша – не разглядела порывы чувств.

– А сейчас, когда она такая стала… куда мне, мужику? Я и подойти к ней не смею.

Мне бы хотелось миновать все эти тайные страсти, и я смотрела на Аркашку с отчаянием. Он был ценнейшим источником информации, пусть я не могла вытряхивать из него сведения как на допросе; его любила Анна; он был необходимой ниточкой, связывающей меня с прошлым Любови.

– Аркадий, но ведь она крепостная, – сказала я и подумала, что как раз это было бы несложно решить. – Ты бы на крепостной женился?

– А и женился бы, – ответил он с такой убежденностью, что я растеряла все доводы «за» и «против». Я мало кому в своей жизни верила на слово – люди обычно неубедительно мнутся, сами не знают, чего хотят, «да нет наверное». – Только как мне сказать ей, что я жизни не вижу без нее?

Терпение мое натянулось и лопнуло, как струна.

– Ртом, Аркадий! – рявкнула я, но негромко, являя уважение к дому, в котором жила. – Языком! Ничего иного люди пока еще не придумали!

Если бы я вдруг решила признаться, что я уже не хорошо знакомая ему Любовь Платоновна, а совершенно иная личность, и то он бы так не остолбенел.

– Да как можно? – пролепетал Аркадий, и я хлопнула себя от души по лбу… притворившись, что комара прибила. – Вот так пойти и сказать?

– Ну хочешь – спляши! Как ты узнаешь, люб ты ей или не люб, если вы по всему имению друг от друга бегать будете?

Я поднялась и ушла, горя желанием отыскать Настю и выяснить у нее, что она думает насчет Аркашки, но меня перехватила Софья с новой идеей романа – прямо на меня из кабинета выскочил с выпученными глазами Мартын Лукич. Я, вздохнув, приняла от него этот жребий и до утра выслушивала о печальной судьбе глубоко беременной красавицы-боярыни, обвиненной в убийстве мужа. Черт знает, какое событие натолкнуло Софью на эту мысль.

В свое имение я не ездила,свалив рутину на безотказного Мартына Лукича. Я знала, что крестьяне разобрали пепелище, отыскали и передали мне всякое уцелевшее барахло – например, серебряные приборы, которые я велела очистить и позже рассчитывала продать. В барском доме не пережило пожар почти ничего, но я была рада уже тому, что жертва оказалась всего одна, хотя до сих пор не знала, как мать попала в избу и как она умерла.

Я вообще старалась не заговаривать на тему пожара ни с Софьей, ни с сестрой. Княгиня щадила мои, как она считала, дочерние чувства, Наденька – наоборот, но она чуть что начинала рыдать, и я каждый раз откладывала разговор, понимая, что у меня все равно нет никаких доказательств, чтобы выбить признание.

Утром после той ночи, когда Аркашка излил мне душу, а Софья в очередной раз прополоскала мозги своими романами, меня разбудила Матрена. Я всхлипнула, по лучу солнца поняв, что поспать мне удалось часа четыре.

– Не серчайте, барышня, – попросила Матрена, – там господин урядник приехали. А ее сиятельство спят, будить их уж так негоже!