Книга Нелюбушка, страница 42 – Даниэль Брэйн

Аннушка кокетливо поправила цветок и посмотрела на него с видом триумфатора.

– Я Кармелита! – и она изобразила что-то похожее на цыганский танец. – Мама, помнишь, папенька приглашал хор?

Я кивнула. Папенька, без всяких сомнений, одним хором не ограничился, если в конце концов уселся на нары. Если бы он не тратился или хотя бы воровал, зная меру, то, может быть, никто бы не взял его за горло, и жили бы мы как прежде – муж, я и дочь.

Я выпрямилась, Евгений был близок к обмороку, лошадь и та окаменела.

– Гитанский хор? – зачем-то уточнил Евгений, я не стала отвечать, потому что черт знает, так это или нет, еще кивну невпопад или ляпну глупость. – Вы позволяете дочери ходить как гитанка?

– Она ребенок, – хмыкнула я и подмигнула лошади – знай наших. – Пусть играет во что угодно.

– Она перебивает взрослых.

– Ну и что? Вы считаете, что ваши проблемы она должна ставить выше своих, даже если это просто прическа? Вы говорили о ваших трудностях, вот теперь я готова снова о них послушать, но если вы перестанете воду лить.

Лошадь дерзким «и-иго-о» меня поддержала. Мы опять пошли по направлению к усадьбе, и Евгений молчал минут пять, собирался, видимо, с духом. Я бросала на него косые взгляды и полагала, что он решает, как на меня надавить.

– У вашей дочери прическа, как у крестьянки, – наконец признал Евгений, и я открыла рот, чтобы довольно грубо сообщить ему, насколько ценно его мнение, и предложить несколько вариантов на выбор, что он может с ним сделать. – Но это неважно. Любовь Платоновна, Платон Сергеевич не оставил завещания и имение принадлежит вам и Надежде Платоновне в равной мере. Вы… запятнали себя, и лучшее, что вы можете сделать ради сестры, это отказаться от вашей доли в ее пользу.

В своей жизни я слышала и плохие новости, и хорошие, и те, с какими сложнее всего сохранить лицо. Я не сбилась с шага, не дрогнул ни один мускул, я лишь азартно на секунду сжала руки в кулаки. Евгений этого не видел.

Он жил здесь чутьбольше года, он только что сказал об этом сам, и я не торопилась вставать на дыбы и признавать за собой право на половину имения. Евгений мог ошибаться, причем легко, ему могли наплести все что угодно, он мог, в конце концов, мне врать.

– Что толку? – как можно более равнодушно заметила я. – Имение заложено, тех денег, что матушка получила за изъятие земель в казну, едва хватило, чтобы уплатить проценты.

– Имение заложено задешево, – горячо заговорил Евгений, лошадь поддакнула. Ей-то откуда знать? – Если мы продадим половину, сможем выкупить половину для Надежды Платоновны. – «Мы» – да парень не промах, на ходу подметки режет. – Мария Георгиевна называла ровно такую сумму в качестве отступного за руку дочери.

Она называла, вероятно, сумму в два раза больше, то есть полную стоимость заклада, но я не стала спорить, ни к чему. Не столь важна для меня сейчас договоренность с банком, как то, что у меня может быть право на отцовское наследство. Жаль, что выяснить это я пока никак не могу.

– Спасите нас, Любовь Платоновна, – Евгений прижал руку к груди, прикрыл глаза, лошадь вздохнула, мерзавка, предательница, усыпляла мою бдительность. – Ведь это так просто – сделать нас счастливыми.

Я мечтала в этот момент наступить на что-то острое, удариться мизинцем о камень или хотя бы прижать осу – все что угодно, лишь бы на глаза навернулись слезы. Но я из себя выдавила кривенькую ухмылку, изображающую сострадание. По тому, как перекосился Евгений, стало понятно – актриса из меня так себе.