Книга Нелюбушка, страница 108 – Даниэль Брэйн

Как давно это было, господи боже мой, как будто бы в прошлой жизни.

Севастьянов покачал головой, кивнул на дверь:

– Идемте, Любовь Платоновна.

Он прошел вперед меня в крохотную прихожую, и снаружи, руку даю на отсечение, Степка с дедом Семеном прилипли к входной двери, но вряд ли им многое слышно. Анна, заслышав «идемте», с готовностью вскочила, подхватив разомлевшего кота, и я с удивлением заметила, как Севастьянов прячет в усы улыбку.

Он подождал, пока я подойду, распахнул дверь, ведущую не на улицу, а в соседнюю комнату.

– Проходите.

На меня пахнуло пряным теплом, пирогами и травяным чаем. Это жилая часть, если верить Степану, а он наверняка знает об этом доме практически все. И что это приглашение, черт возьми, значит?

В крошечной светлой спаленке за белой крашеной дверью теснились узкая кровать, накрытая кружевным покрывалом, старый сундук и комод темного дерева. Со своим животом я с трудом помещалась на кровати, особенно вместе с Аннушкой, но мне казалось – это лучшее место в мире.

В смежной комнате стояли обеденный стол с четырьмя стульями, диван и неширокий буфет. Подставка с дровами и «голландская» печь, цветок, который увидит все революции и пертурбации и приживется в стеклянно-пластиковых офисах. И прежде я скривилась бы от такого выбора обстановки – сейчас я думала, что никому не позволила бы ничего здесь менять.

– Надеюсь, вам будет удобно, – скупо известил Севастьянов, распахнув передо мной дверь. Аннушка сразу протащила кота, уселась с ним на диван, и мне оставалось улыбнуться.

Кровать в открытую дверь спальни я заметила лишь одну и односпальную.

– А как же вы?

– У меня есть квартира, не переживайте. Располагайтесь, ваши вещи сможете сложить в комод и сундук, как только прислуга заберет оттуда все лишнее. Кабинет я оставлю за собой.

Он развернулся и ушел, без сомнения, оценив и Степку, и деда Семена с моим барахлом. Семен порог дома переступать не рискнул, а вот Степка стащил сапоги, перенес тюки и ходил, рассматривая посуду в буфете и стараясь не наступать на ковры. Явилась горбунья в темном платке, молча освободила комод и сундук и ушла, зыркнув на Степку. Тот угрозу воспринял всерьез, а когда уходил, застыл озадаченно, не успев натянуть сапог, принюхался, вздохнул и пожал плечами.

– Вы, ежели что, зовите, барыня, – степенно сказал Степка, выпрямляясь и держа сапоги на вытянутой руке. – Я кочегаром стану, как поезд пойдет, а в прочее время в бараке и буду.

Я не смогла рассыпаться в благодарностях, горло передавило, и все, на что меня хватило, – вымученная улыбка. Степка повернулся, погрозил кулаком коту и как был босиком вышел на улицу.

Я утерла непрошеную слезу.

– Если я хоть раз еще вот это увижу, – сообщила я коту, но он чхать хотел на мои предупреждения.

Моя жизнь повернулась круто – снова, какой уже раз, но я же добилась чего хотела?

Севастьянов приходил на работу рано, едва начинало светать, и уходил, когда в деревнях гасли окна. Я в первый же день поняла, где ошиблась, где просчиталась,но странное дело: мне не хотелось ни изменить порядок вещей, ни убраться отсюда да хоть в Соколино.

Я забыла, что такое быть матерью ребенка в возрасте Анны с утра до ночи! Вероятно, не знала ничего об этом, у Юльки была няня, да и Анной занимались сперва мать и сестра, потом Ефимия. Теперь все легло на мои плечи.