Книга Нелюбушка, страница 107 – Даниэль Брэйн

Он замолчал. Вообще тишина наступила какая-то неприятная, слышно было лишь урчание кота, потому что коты всегда спасают ситуацию.

– Насчет прочего вы ответа не знаете? – поторопила я.

– Любовь Платоновна, – вздохнул Севастьянов и сделал пару шагов по кабинету в одну сторону, затем в другую, ему негде было разгуляться, как бы он ни хотел. – Не знаю, что у вас стряслось. Если я могу вам помочь, – он выразительно уставился на мой живот, я даже не покраснела, – некой суммой, как благородный человек…

Я благоразумно подавила смешок. Здесь все помешаны на благородстве, кроме крестьян.

– Или помочь вам добраться до города…

– Я хочу работать у вас на дороге, Иван Иванович, – произнесла я и встала. Анна разложила кота на ковре и начесывала ему пузо, ее все устраивало, кота тоже. – Поверьте, я могу выложить вам последний аргумент. Но я хочу, чтобы вы приняли решение на основании того, что я могу быть полезна.

Собираясь покинуть имение Софьи, пусть и в спешке, я уже знала, куда пойду, и самый важный сейчас документ запихнула в рукав, а не под юбку. Того же Лукищева или Убей-Муху я с удовольствием бы вогнала в краску, задрав подол, ха-ха, мне же не привыкать, я и так гулящая женщина, но Севастьянов был исключением, черт знает почему. Может быть, он слишком напоминал мне современников, тех, с кем приятно иметь дело.

Я вытащила ту самую закладную, которой отец запустил цепь событий и разочарований. Триста тысяч и двенадцать процентов. Развернула ее, но медлила, не протягивая Севастьянову.

Софья, паршивка, обещала помочь мне с устройством на дорогу, но все ее обещания разбились о любовные скалы. Лишь бы это все не закончилось скверно для нее, а я – я, как всегда, как-нибудь выкручусь.

– Я могу потребовать, Иван Иванович, – тихо сказала я. – Но я прошу.

– Что это у вас? – полюбопытствовал он в ответ так же негромко. Господи, как хорошо, что моя дочь еще слишком мала, чтобы отвлечься от кота на неинтересные разговоры, и тем более – чтобы заметить, как вспыхнули мои щеки.

– Мой отец ссудил Императорскому обществу триста тысяч под двенадцать процентов, –объяснила я, не вдаваясь в детали, поскольку не представляла, какие права мне эта бумага дает. Возможно, что никаких, кроме собственно дивидендов. – Это привело… к печальным последствиям для имения и нашей семьи, что же… зато вы видите результат. Имение нынче сгорело…

Я осеклась, вспомнив Кукушкина и его замечание, что мать сама способна устроить поджог. Я подумала об этом вскользь на пожаре, но тогда я не знала того, что знала сейчас.

– Я не прошу ни денег, ни подводы, ни жалости. Я прошу, чтобы вы дали мне послужить его императорскому величеству и отчизне, как служите вы.

Осталось вывернуться наизнанку. Другая дама пустила бы в ход навыки обольщения, но я могла только исполнить танец беременного живота, так как мою репутацию уже ничем не испортить.

Севастьянов мне отказал категорически. Посчитал мои слова блажью капризной девицы, в его понятии это истинно так, и спорить с этим преступно глупо. Он не знает, как я карабкалась со своими ржавыми жестянками на самый верх, не знает, что стоило мне, ненужной дочери, паршивой овце, гнилому яблочку, кривоножке, загнать под скамейку всех, кто косо смотрел на меня, а было таких ой немало…