Книга Любимая таю императора, страница 79 – Вера Ривер

— Я не Нана, — выдыхаю ей в лицо. — Я — Мики из дешёвого борделя.

Шлёп. Пощёчина. Щека взрывается болью. Вторая пощёчина по правой щеке. Звон в ушах. Привкус крови во рту.

Но странное дело — боль отрезвляет. Прочищает голову. Возвращает в тело.

Госпожа Мори дышит тяжело, грудь вздымается под тёмным кимоно:

— Слушай меня внимательно, — говорит она медленно, отчеканивая каждое слово. — Мы напишем письмо его высочеству. Просить прощения. Объясним, что ты слишком разволновалась от чести встречи. Что это была временная слабость. Огуро-сама будет очень, очень недоволен этим происшествием. Но мы постараемся исправить…

Молчу. Смотрю в пол. Считаю переплетения соломы в татами. Тридцать два вертикальных стебля на один горизонтальный.

О-Цуру опускается на колени, продолжая реветь, начинает собирать разбросанные шпильки. Потом аккуратно складывает кимоно, бережно разглаживая каждую складку.

Разворачиваюсь. Иду к двери босиком — таби где-то потерялись.

В коридоре, прислонившись к деревянной колонне, стоит Рэн. Мой вечный страж. Мой тюремщик. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В серо-зелёных глазах читается всё и ничего одновременно.

Не говоря ни слова, прохожу мимо него. Иду в свою комнату, босая, в одном нагадзюбане, с распущенными волосами. Как привидение. Как безумная.

Слышу за спиной тихие шаги. Он идёт следом.

Не оборачиваюсь.

Пусть идёт.

Пусть видит, во что я превратилась.

Нана вернулась

"Нана вернулась" — шептались слуги между собой, пряча взгляды за рукавами.

Какая Нана? Настоящая? Мёртвая, что лежит на дне заброшенного колодца с водорослями в волосах?

Или та третья, что всегда пряталась под маской Наны Рэй, как краб-отшельник в чужой раковине?

После визита принца Ясухито всё в доме изменилось. Тихо. Незаметно для постороннего глаза. Как трещина в оштукатуренной стене — сначала тонкий волосок, едва различимый. Потом шире, глубже.

Слуги стали двигаться иначе. Ходят по деревянным коридорам крадучись.

Разговаривают только шёпотом. Отводят глаза в пол, когда я прохожу мимо. Будто боятся встретиться взглядом с призраком или безумной.

Вдруг я снова сломаюсь на их глазах?

Вдруг упаду в истерике прямо здесь, на татами?

Вдруг закричу так, что соседи услышат позор?

О-Цуру нервничает постоянно. Руки дрожат мелкой дрожью, когда она укладывает мои волосы в традиционную шимада. Роняет серебряные шпильки — по три, по четыре в день. Раньше не роняла ни одной за месяц. Была ловкой, точной.

Госпожа Мори превратилась в каменное изваяние. Ходит с лицом, высеченным из гранита. Губы сжаты так плотно, что побелели по краям. Смотрит на меня оценивающе, настороженно, с постоянной готовностью.

Только Рэну всё равно. Абсолютно. Стоит в саду у карликовой сосны, точит свой длинный меч вакидзаси на мокром камне.

Или сидит у открытого окна, смотрит в пустоту сада, медитирует или просто отсутствует. Когда я прохожу мимо — кивает. Один раз. Вежливо. Отстранённо. Без эмоций. Как всегда, как всю жизнь.

Ему совершенно плевать, сломалась я окончательно или нет. И наверное, именно поэтому рядом с ним единственное место, где спокойно.

Госпожа Мори дважды отправляла О-Цуру с официальными письмами к принцу. Извинения, старательно написанные каллиграфическим почерком мастера с чернильного рынка на дорогой бумаге. "Нижайше прошу прощения за крайне неподобающее поведение моей подопечной... внезапное временное недомогание от волнения... выражаю глубочайшее сожаление..."