Книга Любимая таю императора, страница 152 – Вера Ривер

Беру её. Спускаюсь. Ноги затекли, покалывают иголками. Делаю несколько шагов по траве — она примята множеством ног, здесь, видимо, часто останавливаются путники.

О-Цуру выскакивает из повозки суетливо, как вспугнутый воробей. Руки дрожат, ищут что-то в складках кимоно — достаёт бумажный зонт, раскрывает его резким движением. Спицы щёлкают, разворачиваясь. Зонт бледно-голубой, с нарисованными белыми журавлями.

Она подбегает ко мне, встаёт сзади, держит зонт над моей головой, хотя солнце неяркое, скрытое за тонкой пеленой облаков. Дышит часто, прерывисто.

Раздражение вспыхивает внезапно.

— Да отдай ты уже, — говорю резко, оборачиваясь и вырывая зонт из её рук.

Она вздрагивает, отшатывается, руки инстинктивно поднимаются, прикрывая лицо — ждёт удара. Жалкая. Испуганная. Виноватая ни в чём.

Я выдыхаю, заставляю голос звучать мягче:

— Здесь нет никого. Я могу сама подержать зонт. Иди... иди. Проверь багаж или что там ещё служанки делают.

Она кивает быстро, много раз подряд, как механическая игрушка. Отступает, пятится спиной, не поворачиваясь — не смеет повернуться ко мне спиной, это было бы непочтительно. Только когда отходит на десять шагов, разворачивается и почти бежит к повозке.

Я остаюсь одна. С зонтом в руках. Смотрю на реку — вода коричневая, мутная, течёт быстро, образуя водовороты у камней. Где-товдалеке рыбак закидывает сеть. Сеть взмывает в воздух, раскрывается веером, падает на воду.

— Рад, что для вас я уже "никто".

Голос Рэна — совсем близко, слева от меня. Я не слышала, как он подошёл. Бесшумный, как кошка. Или как убийца.

Поворачиваю голову. Он стоит в двух шагах, руки за спиной, лицо спокойное.

Молчу. Не понимаю, что он имеет в виду. Или понимаю, но не хочу думать об этом, потому что голова и так раскалывается от одного большого вопроса: кто я?

Рэн делает шаг ближе. Смотрит не на меня, а на реку, как будто разговаривает с водой, а не со мной.

— Вы сказали О-Цуру: "Здесь нет никого". — Пауза. Ветер треплет его волосы, выбившиеся из узла на затылке. — Значит, вы больше не считаете меня наблюдателем. Свидетелем. Чужим, перед которым нужно держать маску.

Я всё ещё молчу. Зонт тяжелеет в руке — бамбуковая ручка впивается в ладонь. Считаю речные камни на противоположном берегу — три больших, семь средних, двенадцать маленьких. Сбиваюсь. Начинаю заново.

— Для вас я стал частью того мира, где можно не притворяться, — продолжает он тихо, задумчиво. — Где можно быть собой.

Он замолкает. Птица пронзительно кричит над рекой. Звук эхом отражается от противоположного берега.

— Я не знаю, кто я, — говорю наконец. Голос выходит хриплым, будто я не говорила несколько дней. — Как я могу быть собой, если не знаю, кто это?

Рэн поворачивается ко мне.

Молчит. Потом пожимает плечами небрежно, почти грубо.

— Какая разница? — говорит просто. — Вы — это вы. Каким именем вас ни назови.

Я смотрю на него. Пытаюсь понять, издевается ли он. Но лицо его серьёзное, без насмешки.

Отворачиваюсь. Смотрю на реку. Возница отвёл лошадей к воде — они опускают морды, пьют жадно, шумно. Вода стекает с их губ, оставляет тёмные круги на влажном песке. Одна лошадь — рыжая, с белой звездой на лбу — фыркает, мотает головой, обрызгивает соседку.

Ветер усиливается. Зонт в моих руках дрожит, спицы скрипят. Потом — резкий порыв, сильный и неожиданный.