Книга Любимая таю императора, страница 107 – Вера Ривер

В комнате О-Цуру укладывает меня на футон. Снимает кимоно — верхний слой, потом второй. Оставляет в нагадзюбане.

— Спите, — шепчет. — Я разбужу... когда нужно.

— Когда нужно, — повторяю. Глаза закрываются сами.

Она гасит лампу. Уходит.Сёдзи закрываются.

Тишина.

Я лежу. Смотрю в темноту. Считаю удары сердца. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева.

Огуро ждёт.

Не хочу идти. Но я проиграла. Это правила игры.

А Нана всегда играет до конца. Всегда.

Восточное крыло

Меня будят прикосновением. Лёгким, почти невесомым, как если бы птичье крыло коснулось щеки. О-Цуру склоняется надо мной в темноте, единственная свеча горит где-то в дальнем углу комнаты, её пламя дрожит от сквозняка, отбрасывая на стены из рисовой бумаги тени.

— Госпожа, — шепчет она так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу слова.

Пора. Всего два слога, а за ними — все.

Голова раскалывается. Тупая боль пульсирует за глазами. Виски сдавлены невидимыми тисками, которые с каждым ударом сердца затягиваются всё туже.

Рот сухой, на языке горький привкус, от которого хочется сплюнуть, но даже слюны нет. Сакэ. Слишком много сакэ вчера вечером.

О-Цуру помогает мне сесть, поддерживая за плечи с той осторожностью, с какой поднимают больного ребёнка или очень старого человека. Подносит к губам чашку с тёплой водой. Вода пахнет мятой, имбирем, может быть. Должно быть, она приготовила это специально, чтобы прогнать тошноту, которая подступает к горлу волнами.

Пью медленно. Маленькими глотками. Вода стекает по пересохшему горлу, оставляя прохладный влажный след облегчения. Считаю глотки машинально — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — и на седьмом мир перестаёт раскачиваться так сильно, будто лодка после долгого шторма наконец вошла в тихую гавань.

О-Цуру работает молча, но руки её говорят за неё — каждое движение отточено годами службы, повторено столько раз, что стало частью мышечной памяти. Вытирает моё лицо влажной тканью, холодной и пахнущей рисовой водой. Ткань скользит по щекам, по лбу, по шее, стирая остатки пота и беспокойного сна.

Проводит гребнем по волосам, они спутались за те несколько часов, что я провела в забытьи, но она не дёргает, не торопится, терпеливо распутывает каждый узелок пальцами, прежде чем провести гребнем.

Поправляет нагадзюбан — внутреннее кимоно, тонкое, почти прозрачное, единственное, что осталось на мне после вчерашнего. Затягивает пояс не слишком туго, но достаточно крепко, чтобы ткань держала форму, не сползала.

Верхнее кимоно не надевает. Причёску не делает. Губы не красит. Я остаюсь почти обнажённой — только один слой шёлка между мной и ночным воздухом, который просачивается сквозь щели в деревянных стенах.

Нана идёт к господину. Зачем ейсложная причёска, для создания которой нужно два часа? Зачем пятнадцать слоёв кимоно, каждый дороже, чем дом бедняка? Всё это всё равно окажется на полу через десять минут — бесполезная груда дорогого шёлка, который потом придётся аккуратно складывать, проветривать, гладить.

О-Цуру отворачивается, когда заканчивает. Не смотрит мне в глаза — так было всегда, когда она готовила меня для этого. Просто показывает рукой на дверь, безмолвный жест, в котором больше смысла, чем в любых словах.