Книга Любимая таю императора, страница 110 – Вера Ривер

Он медленно наливает сакэ в две чашки, не проливая ни капли. Подаёт мне одну.

— За тебя, Нана-сама, — произносит он, поднимая свою чашку. — За лучшую актрису, что я когда-либо встречал.

Актриса. Он опять называет меня актрисой.

Что он знает? Что видит, когда смотрит на меня?

Поднимаю чашку. Пью. Не чувствую вкуса, только жжение в горле, горькое и острое.

Огуро смотрит на меня поверх края своей чашки. Глаза тёмные, блестящие в свете свечей, отражающие маленькие огоньки пламени.

— Знаешь, — говорит он задумчиво, медленно, словно взвешивая каждое слово перед тем, как произнести его вслух, — я давно хотел спросить. Трудно ли это — быть кем-то другим? Каждый день, каждую минуту, каждый вдох и выдох? Не устаёшь носить чужую маску?

Мир останавливается.

Сердце замирает на одном ударе, застывает, не может сделать следующий.

Он знает.

Он знает, что я не Нана.

И всегда знал.

Соловей

Выдыхаю, считая про себя длину выдоха — пять, шесть, семь секунд. Воздух медленно выходит из лёгких, унося с собой последнюю призрачную надежду на то, что я ослышалась, что он говорит о ком-то другом, о какой-то другой женщине.

Смотрю на свои руки, лежащие на коленях поверх тонкого шёлка нагадзюбана. Они кажутся чужими — бледными, почти прозрачными в мерцающем свете свечей. Перстня с драконом больше нет — украли или забрали по чьему-то приказу, не важно уже.

— Только я знаю, кто ты на самом деле, — продолжает Огуро, растягивая слова, словно смакуя каждый звук. Голос его мягкий, обволакивающий, опасный — как шёлковый шнур, которым душат приговорённых. — И никто больше не знает. Это наш секрет, Нана-сама. Или мне следует называть тебя иначе?

Он наклоняется к столику, берёт кувшин с сакэ и наливает снова. Алкоголь льётся тонкой струйкой, наполняя чашку до самых краёв. Протягивает мне, не отрывая взгляда.

— Выпей. Тебе станет легче. Обещаю.

Беру чашку. Руки дрожат. Он видит это.

Подношу к губам. Пью залпом, не дыша. Сакэ обжигает горло жидким огнём, проникает глубже, падает в пустой желудок тяжёлым раскалённым камнем. Мир качается сильнее, теряет чёткость границ.

Голова кружится. Тело становится ватным, непослушным. Но вместе с головокружением приходит странное облегчение — тёплое, почти сладкое, разливающееся по жилам.

Устала. Так невыносимо устала притворяться каждую минуту, каждый вдох, каждое движение контролировать.

Может, рассказать всё? Про колодец, про камни, которые я бросала, считая каждый, про настоящую Нану, лежащую на дне?

Плечи опускаются сами собой. Дыхание замедляется, становится глубже. Напряжение, державшее меня последние часы, растворяется.

Огуро придвигается ближе, скользя по татами с тихим шелестом кимоно. Совсем близко теперь.

Рука его касается моей щеки. Пальцы тёплые, гладят медленно — от виска вниз к скуле, к углу губ, к подбородку.

— Маленькая испуганная камуро из «Утренней звезды», — шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Помнишь, как боялась подавать чай господам? Как дрожала, пряча руки в рукавах? Как пряталась за спину старших девочек, когда важные клиенты приходили?

«Утренняя звезда» — чайный дом, где господин Такэда нашёлНану.

Он говорит не о том. Он думает, что я — та самая настоящая Нана Рэй, выросшая из испуганной камуро в блистательную таю. Он не знает про колодец. Про воровку. Про подмену.