Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 78 – Маурицио де Джованни

Ричарди не понял этого самоубийцу тогда, не понимал и теперь. Но сейчас, в жаркой ночи, наполненной бормотанием мертвецов и стуком его собственных башмаков по мостовой, когда невидимые тиски давили его желудок, он кое-что понял в чувствах отвергнутого жениха. «Учение никогда не кончается», — подумал он.

Завернув за угол, он оказался на маленькой площади. Из-за закрытых дверей подъезда богатого особняка доносилась приглушенная музыка — может быть, радио или маленький оркестр. Сам не зная почему, Ричарди остановился в тени как раз в тот момент, когда двери открылись и выпустили наружу, вместе с лучом света, человека в темной одежде.

Ричарди напряг зрение: в движениях того, кто вышел, было что-то знакомое. Потом он услышал нервный смех. Музыка стала немного громче, словно дверь, за которой ее играли, осталась открытой. Из подъезда протянулась рука, словно кто-то хотел остановить выходившего.

— Не уходи, побудь еще, — тихо произнесли из-за двери.

Это был почти шепот, и Ричарди смог разобрать слова лишь потому, что никаких других звуков в тот момент не было.

Тот, кто вышел, повернулся, и свет из подъезда упал ему на лицо. Теперь Ричарди был уверен, что первое впечатление оказалось верным: он действительно уже видел раньше этого человека. Но он никогда не видел раньше того, кто выглянул из подъезда, обхватил освещенное лицо ладонями, крепко поцеловал в губы и получил в ответ нежный поцелуй.

На Ричарди произвела впечатление не сама эта сцена, не то, кем оказался предмет пылкой взаимной страсти, не позднее время, не музыка, не смех, доносившийся изнутри и говоривший о том, что праздник в особняке будет продолжаться еще долго.

Одежда того, кто целовал освещенное лицо, — вот что заставило комиссара замереть на углу улицы, изумленно открыв рот.

Дон Пьерино Фава, помощник настоятеля церкви Сан-Фердинандо в Кьяйе, вышел из исповедальни. До начала мессы оставалось еще почти полчаса.

Он исповедовал верующих рано утром, потому что знал, когда начнет принимать исповеди, но не мог знать заранее, когда закончит. Иногда он не один десяток минут ждал в темноте и тишине и молился, чтобы кто-нибудь открыл решетку и произнес обрядовые слова: «Отец мой, отпустите мне грехи, ибо я согрешил». А иногда в шесть часов, когда он приходил в церковь, его уже дожидались несколько человек. Они сидели на скамьях возле исповедальни — кабинки из темного дерева, накрытой тяжелым пологом, — и ждали возможности очистить свою совесть.

Разглаживая ладонями складки на застегнутой от шеи до ног рясе, дон Пьерино вспомнил, как начинал свое служение в Санта-Мария-Капуа-Ветере, своем родном городе в провинции Казерта. Человек с открытой душой, горячо любящий Бога и Божье творение, он исполнял свои обязанности серьезно и с радостью, как делал все в своей жизни. В том квартале, где жили его прихожане, он был всеобщим любимцем. Из-за маленького роста, оливкового цвета кожи и лукавого выражения лица его прозвали «домовой», по имени злого противного духа из легенды. Но дон Пьерино всегда был рядом с теми, кому нужна помощь, а их насчитывалось немало, ведь в квартале Сан-Фердинандо рядом с благородными улицами, где жили верхи общества, были самые настоящие грязные трущобы, куда органы охраны порядка не могли даже войти.