Книга Кровь Дома Базаард, страница 261 – Дина Шинигамова

Чем ближе к границе они подходили, тем напряженнее становился Су, и Лиан, осторожно расширившая связь с ним, почувствовала поднимающуюся внутри волка панику. Отругав себя за неосмотрительность, она потянулась к его сознанию, вливая туда тепло и ощущение поддержки и присутствия, почти выстраивая рядом с Су мысленную себя. Волк откликнулся ментальным ворчанием, почти рыком, рассерженный, что его слабость стала заметна, и мягко, но настойчиво оттолкнул помощь Лиан, бросив ей короткое:

«Должен. Сам».

Они углублялись в туман за границей города, пока идущие впереди тигры не подали сигнал остановиться и не разошлись в стороны. Густые клубы поглотили их, и на мгновение Лиан показалось, что вокруг нет никого и ничего, только они четверо и мертвый Цуради.

Сознания коснулся мысленный приказ ша-Ашкараса, и они медленно опустили носилки на землю. А затем развернулись и ушли, не оглядываясь. Позволяя туману укрыть Цуради белой пеленой и забрать навсегда.

Керонту-Дентари Шиин умел оставаться незаметным. Большую часть своей жизни он провел в тени, наблюдая за другими хеску, стоящими в ярких лучах – и являющимися прекрасными мишенями. Ребенком он бегал по извилистым коридорам Кашеро с их воздушными арками и монументальными колоннами – бегал безымянным учеником мастера Боя клана журавлей, неся оружие, которое нужно заточить или почистить; послания, которые нужно доставить как можно быстрее; подозрения, которые надо проверить без чужих глаз.

Он становился настолько незаметным, что старый мастер – тогда еще не настолько старый, но уже опытный достаточно, чтобы умение вырывалось из него с каждым вздохом и сквозило в каждомдвижении, – забывал, что в углу его огромной, аскетично обставленной комнаты за специальным столом сидит паренек, прилежно проводящий тряпицей по лезвию в десятый, сотый, тысячный раз.

Мастер был высок и грузен (обманчивая внешность, не раз стоившая его противникам победы), а Шиин – худ почти до анорексичности, и в первое время маленький журавленок, доставленный в Кашеро одним туманным утром и навязанный мастеру Томико в ученики, робел под взглядом наставника.

В то утро, которое почти стерлось из памяти Дентари, он навсегда покинул свой родной дом – крепкое, но бедное жилище на окраине квартала журавлей, – даже не попрощавшись с матерью, шепнувшей ему «Делай все, что тебе скажут», потому что не знал, что больше ее не увидит, и не понимал, что происходит. Он помнил обрывочные картинки, образы: промозглая серость начинающегося дня, когда далекое небо Сат-Нарема еще не налилось безликой белизной; шершавая, мозолистая ладонь незнакомого мужчины в бело-красной одежде, за всю долгую дорогу до твердыни не проронившего ни слова; неимоверная высота черной громады оплота журавлей, нависшая над ним, когда они подошли; и взгляд мастера, стоящего в дверях, когда сопровождающий постучал.

Ярко-голубые, необычайно живые по сравнению с седыми волосами, глаза мастера Томико недолго изучали мальчишку, испуганным зверьком замершего рядом с мужчиной, так и держащим его за руку.

– Ваш ученик, мастер Томико, – пояснил сопровождающий с коротким поклоном, по-военному приложив к сердцу не открытую ладонь, а кулак.

Журавль коротко фыркнул, переводя взгляд на говорящего.

– Почему он?