Книга Кровь Дома Базаард, страница 260 – Дина Шинигамова

«Я не хочу умирать».

День набирал силу, туман медленно редел, расступаясь. Митан сидел там, пока не высохли слезы, двумя дорожками стянув кожу, пока не успокоилось дыхание, перестав рваными хрипами вырываться наружу.

Медленно, будто во сне, он опустил взгляд на опустевшую улицу внизу. Голова гудела, затылок ломило, но в сознании проступила одна четкая мысль: он не даст себя убить. Он сделает все, чтобы выжить.И если в Игре побеждает сильнейший, значит, ему придется как-то уравнять шансы. Любым способом.

Лиан едва запомнила тот день. Ранний подъем, поспешные сборы, неслышной тенью следующий за ней Каро. Встреча на мосту с Су, чтобы затем спуститься к твердыне тигров вместе. Волк молчал, но взгляд его часто останавливался, глаза, словно подернутые дымкой, смотрели в пустоту, а таэбу, отчаянно сдерживаемое, звенело натянутой струной. Лиан пыталась как-то поддержать Су, но тот замкнулся в себе, будто отойдя от нее на шаг, и только рассеянно накрывал ее пальцы своими, когда она брала его под руку.

Туман, густой и плотный, промозглый до холода, оседающий на одежде и волосах резкий запах соли и дождя. Ти-ра-иль и Ти-ку-энь, непривычно тихие, ошарашенные, начинающие фразы и обрывающие их на полуслове. Они стояли недалеко от Нитджат-Сара, ожидая, когда их позовут внутрь, и считали минуты, одновременно молясь и чтобы этот момент никогда не наступал, и чтобы миновал быстрее.

А потом было темное помещение со сгустившимся воздухом, освещенное лишь несколькими чадящими факелами, и в порождаемых ими тенях Цуради казался живым настолько, что Лиан вздрогнула, подойдя к носилкам. Если бы не цветы сиолы, укрывающие его шею абсурдно нарядным ожерельем. Белые до голубизны бутоны рассыпались плотным ковром по всем носилкам, контрастируя с темно-красной одеждой тигра.

Когда Су взялся за ручку носилок, его таэбу отдалось такой пронзительной болью, что Лиан чуть не кинулась к нему, но вовремя остановила себя, не желая демонстрировать всем состояние волка, – стоял он нарочито прямо, сжав побледневшие губы в линию и смотря не на Цуради, а перед собой. Она просто встала за ним.

Они вышли на улицу, и ручка впилась Лиан в ладонь, жесткий кончик лепестка уперся в кожу. Лиан попыталась сосредоточиться на этих ощущениях, вырывая себя из коллективного таэбу, захлестывающего ее с каждым шагом: горечь окружающих, растерянность и грусть оленей, боль Су и горе, широкое и необъятное, как океан, идущей впереди тигрицы.

Лиан почувствовала, как в горле встает ком, как в груди против воли скручивается тугой клубок, который – она знала – развернется потоком слез, но не ее, а чужих и оттого будто неискренних, фальшивых, оскорбляющих и память Цуради, и ее собственную настоящую грусть. Закружилась голова, гулкобухнуло сердце. Сжав зубы и мысленно извинившись перед Су, она отгородилась от окружающего мира, закрываясь от чужих эмоций, избитая чужим горем, оставив лишь тонкую ниточку, ведущую к волку.

Лица, лица. Лиан старалась не смотреть вокруг, но незнакомые хеску все равно мелькали по обе стороны улицы, и их взгляды, отчасти недоуменные, оседали на ней как паутина. У тигров был союз с лисами, и Цуради, вступивший в Игру, для Лиан считался потенциальным противником – с точки зрения дипломатии ей не следовало вставать к носилкам. Лиан повыше вздернула подбородок и перехватила ручку: плевать, кто что подумает, Цуради был ее другом, а все недовольные могут катиться к черту.