Онлайн книга «Другое настоящее»
|
Мы сидим лицом к лицу, такие нелепые: непонятно, о чем еще говорить, вроде, только пришла и уходить неловко, а у него на шее наушники, возле кровати – книга обложкой вверх: Кутзее, «Осень в Петербурге», и я тут со своей фигней… Маша пишет: «Про тебя пока все тихо. Все в шоке». И скидывает снимок той самой тумбочки на первом этаже, возле гардероба. Сейчас на ней стоит фотография Вики с отрезанным черной лентой уголком. Я молча разворачиваю телефон к Савве. – Я не знал. Очень жаль. – Жаль, – говорю я резче, чем собиралась, – что всем по фигу на два суицида подряд в одной только нашей группе. – Тебя в суд ни разу не вызвали, а ты хочешь, чтобы кому-то было не по фигу на суициды в Красном Коммунаре. – Да, хочу! – Я понимаю, что переборщила, когда Савва вскидывает ладони: «Тише, тише», и наклоняюсь к нему, чтобы вернувшийся с перекура сосед по палате сходу решил, что сборник сканвордов намного занимательнее нашей беседы: – Куда написать, чтобы им заинтересовались? Он тоже подается вперед, еще ближе, так, что я вижу гримасу боли на его лице. Шепчет: – Никуда. Выходи из игры прямо сейчас. Ты сделала все, что можно, просто успокойся. А меня пробирает морозом от кончиков пальцев на ногах до самой макушки – совсем недавно я советовала то же самое Вике, и она поступила именно так. Вышла из отношений прямо под поезд «Москва – Волгоград». – А если не получится?.. Савва смотрит на меня сбоку, но я не могу настолько скосить глаза, чтобы поймать его взгляд, а если поверну голову, то уткнусь губами в его губы. – Джон того не стоит. Золотые слова. Мои же слова. Мы разлетаемся в стороны, как столкнувшиеся бильярдные шары. – Мне пора. – Да, иди. От него все еще фонит бедой – даже за дверью, в коридоре, в спину, когда я иду и чувствую, что иду не туда. * * * – Что ты наделала-а-а! До чего же холодно. А здесь еще холодней – может, близость земли? Открытое пространство? Близость открытой земли? Пространство близости? И снова: – Доча, что ты наделала! Маша тихонько плачет, уткнувшись в мой шарф. Я ничего не чувствую, особенно ног. Там, в гробу, не Вика – предмет, из которого она ушла. Твердый и холодный, я почувствовала это, когда целовала ее в лоб на прощание. Те же губы, лицо без макияжа. Грим, конечно, есть, но не тот, когда тональный крем и тушь, Викина голова откатилась под перрон, и ее доставали оттуда палкой; та, которая смотрела на меня и тянулась к моим губам, Вик, ты неправильно меня поняла, слушай, в мире семь миллиардов семьсот тридцать один миллион шестьсот двадцать шесть тысяч человек, просто представь, сколько из них нуждаются именно в тебе, просто пока об этом не знают. Вик, только в Москве двенадцать миллионов шестьсот тридцать тысяч двести восемьдесят девять. Сколько из них – твои? В Красном Коммунаре двадцать тысяч шестьсот семьдесят человек. А теперь двадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять. Венок заказывала Маша. «От друзей». Если тебе интересно, то он не плачет. Много курит, куртка у него новая. Поглядывает на парковку возле церкви – озяб, и еще заметно, что ему скучно. Мы не едем на поминки в кафе – Стася как самая близкая подруга собирает всех у себя. Я, наверное, откажусь. Не хочу наблюдать за тем, как трагедия превращается в фарс с пьяным смехом, шуточками иобнимашками на балконе, когда никто уже не помнит, о чем вообще собрались. Я безумно устала и хочу домой. Двое копарей в замызганных брюках сноровисто втыкают в земляной холмик венки. Все потихоньку тянутся к автобусам, возле Вики остается только ее мама. |