Книга Учитель Пения, страница 96 – Василий Щепетнев

— А немецкий? Вы и немецкий знаете?

— В сорок четвертом закончил спецкурсы, так что знаю. В необходимых пределах, — и я продекламировал:

Ihr naht euch wieder, schwankende Gestalten!

Die früh sich einst dem trüben Blick gezeigt.

Versuch' ich wohl euch diesmal fest zu halten?

Fühl' ich mein Herz noch jenem Wahn geneigt?

— Произношение, конечно, не блеск, так нас не в разведчики готовили, а совсем наоборот, — сказал я, и перевёл взгляд на Анну Андреевну. Она быстро опустила глаза.

— Так что насчет песни, Анна Андреевна? — мягко спросил я. — Ждать вашего решения или можно продолжать петь? Дети уже мелодию запомнили. На улицах распевают. Во дворах дружков-приятелей учат.

— Продолжайте, Павел Мефодьевич, продолжайте, — поспешно сказала она. — Вы же ссылаетесь на рекомендации. И опыт у вас… специфический. Думаю, все в порядке.

Я кивнул, вернул фотографию в портфель, и снова взялся за ноты. Маленькая битва была выиграна. Не силой, не угрозами, а тонким маневром, смесью газетной пропаганды и психологическогопрессинга. Я использовал их же оружие — иерархию, страх перед начальством, тягу к причастности к большому миру — против них же самих.

Но, перелистывая ноты, я понимал, что всё ещё впереди. Екатерина Петровна не простит унижения. И мой рассказ о Праге, особенно о «панах», ушёл не в пустоту. В городе, где каждый слух имеет вес, а каждое неосторожное слово может быть истолковано как политическая неблагонадежность, мои воспоминания могли обернуться против меня. Я сам создал себе образ человека со связями и опытом, выходящим за рамки обычного учителя. Этот образ давал защиту, но и приковывал внимание. За мной будут наблюдать не только с восхищением или завистью, но и с той особой, пристальной настороженностью, которую система уделяет тем, кто в нее не вполне вписывается, но при этом опасен тем, что, возможно, имеет иную, высшую санкцию на свое существование.

Я вышел из учительской, чувствуя на спине их взгляды. Костюм, такой легкий утром, теперь казался тяжелым, как кольчуга. Я снова играл роль. Но с каждым днем граница между ролью Павла Первого, фронтовика и загадочного человека со связями, и мной, нынешним, стиралась. И я уже не мог с уверенностью сказать, где кончается одна и начинается другая. А это было самым опасным состоянием из всех. Когда ты начинаешь верить в собственную легенду, ты перестаешь видеть реальные угрозы. А они были. Они тихо сидели в учительской, пили чай и запоминали каждое слово про «панов». Запоминали, записывали, и отсылали Куда Надо.

Патруль наш был самый что ни на есть народный. С бору по сосенке. Лично я не подкачал: на голове — офицерская фуражка. На плечах — плащ-палатка, маленькая и уютная. Под ней — гимнастерка, свежевыстиранная, свежеотглаженная. Ниже — галифе, заправленные в сапоги, начищенные до зеркального блеска. Хоть сейчас на плакат: воин-победитель вернулся домой. И ведь правда — вернулся.

А вот патрульные обыкновенные… Они были другой правдой. Жесткой, неудобной, потертой на локтях. Два паренька семнадцати лет, которых жизнь и война уже успели обтесать, но не отполировать. Ваня и Вася. Старенький, ещё, похоже, дедовский пиджачишко, до которого Вася вряд ли дорастет — руки много короче рукавов, да и в плечах широк. Под пиджаком заношенная рубаха, когда-то бывшая клетчатой, ныне превратившаяся в полотно неопределенного грязно-серого оттенка. И штаны, латаные-перелатаные, где заплаты наслаивались друг на друга, создавая рельеф географической карты неизвестного материка. Ботинки — страдальцы. Кожа на них потрескалась и покоробилась, шнурки заменили обрывки проводков, и вся эта конструкция, казалось, вздыхала при каждом шаге, настойчиво прося каши. Не то чтобы беда была в бедности одежды. Сейчас так был одет, наверное, каждый второй. Беда в том, как эта одежда сочеталась с поставленной задачей. Как можно охранять общественный порядок, когда твой собственный вид кричит о беспорядке вселенского масштаба? Когда ты сам выглядишь как жертва обстоятельств, а не как тот, кто эти обстоятельства усмиряет?