Книга Учитель Пения, страница 68 – Василий Щепетнев

Я уверен, что Павел Первый не исчез полностью. Кажется мне, что он за мной наблюдает. Сидит в тихом уголке черепа, попивает невидимый чай и в критической, с его точки зрения, ситуации может подкинуть намёк-другой. Может шепнуть: «Посмотри на этого человека, он нервничает». А может и не подкинуть. По каким-то мне неизвестным причинам. Или наблюдает он не постоянно, а урывками. В своё свободное время. От чего свободное? Опять не знаю.

Хорошо. Допустим, я внедрен в тихую провинциальную жизнь с неясной миссией. Доступа к личным делам учителей не имею. Да хоть бы и имел — ни в одном же аккуратно заполненном формуляре не написано чернилами «Имярек — шпион такой-то». Там написано: «Идеологически выдержан», «Участвует в общественной работе», «Имеет благодарности». Шпионаж — это диагноз, который ставится постфактум, после всестороннего обследования, как у врача. Мама Андрюши доктор, и как ставят диагнозы, я представляю. Сначала сбор анамнеза. Хороший доктор подробно расспросит, как начиналась болезнь. А чем болел ещё? А что вообще было в жизни? Где родился, где крестился, на ком женился, чем питался, каковы условия на работе, есть ли вредности, и, если есть, то что они из себя представляют: шум, вибрация, химические агенты, жара, мороз, излучение, и так далее, и так далее. Затем осмотрят внимательно. Не только где болит, а всего, целиком. От макушки до пят, от языка до, пардон, жопы. ещё и пальцем в неё залезут, родимую. Потом простучат легкие, помнут живот, проверят симптом Пастернацкого, коленные рефлексы, позу Ромберга, и так далее. Потом послушают сердце и легкие, а по-хорошему ещё и живот. Потом рентген, УЗИ, МРТ. Анализы крови, мочи, говна. И только тогда ставят предварительный — предварительный! — диагноз.

Возможно это сделать за десять минут врачебного приёма? Да ещё когда лезут в дверь «мне только спросить», или с прочими делами. Невозможно. Вот потому Андрюшина мама и не пустила Андрюшу во врачи. Пусть будет филолухом. Это она так шутит — филолух.

Но здесь у меня не десять минут. У меня временидостаточно.

И потому о людях сужу по первому впечатлению. Затем по второму. По третьему. Строю теории из воздуха, привычки и мелочей. Вот Анна Андреевна, завуч. Её строгость — естественная защита или маскировка? Василий Иванович, директор. Его ностальгические вздохи о славном прошлом — просто старческая слабость или код? Учительница литературы, вечно цитирующая Маяковского — истинная патриотка, или сигнальщица? Я собираю эти пазлы без картинки-образца.

Не исключаю, что в этом и есть замысел Павла Первого, если он вообще что-то замышлял. Посмотреть на ситуацию взглядом новичка-дилетанта. Взглядом человека из другого времени, который ещё не научился не замечать нужного. Прекрасная теория.

Смотрю, конечно. Наблюдаю. Делаю умозаключения, которые никому не нужны и ничего не значат. Но особо на успех не рассчитываю. Даже не надеюсь. А надеюсь я на другое. Надеюсь, что мне просто дадут жить. Пусть скучно, пусть монотонно. Без приключений. Учить детей немудрёным песням о журавлях и берёзах, получать скромную зарплату, ходить в библиотеку, со временем обзавестись таким же серым пиджаком, как у всех. Мечта идиота. Рай для контуженного.

Только вот четыре трупа никуда не делись. Они есть. Те, кого лично я вот этими самыми руками… Нет, стоп. Как раз не лично. Личность была другая. Павел Первый. Но руки — те самые. Эти десять пальцев, летающие по кнопкам аккордеона. В них живет мышечная память, от которой мне не откреститься. Она проявляется иногда: я ловко ловлю падающую ручку, слишком ловко для учителя пения. Или моя рука сама тянется к пистолету в кобуре, хотя нет ни кобуры, не пистолета. Руки помнят то, чего не помнит голова. И это страшно — думать, что они помнят.