Книга Учитель Пения, страница 63 – Василий Щепетнев

Я говорил слишком много, слышал это сам. Оправдывался. В кабинете Директора любое объяснение звучало как оправдание.

— Учитель пения, да-да, знаю, — пробурчал он, мысленно сверяя меня с какими-то внутренними списками. — В школу, значит, личный инструмент отнёс? Похвально. Бережливость. — Он сделал паузу, давая понять, что бережливость — качество неоднозначное, иногда граничащее с мелкобуржуазной скупостью. — Но у нас да, у нас есть свой. Никитишна! — возвысил он голос, добавляя звучности, будто вызывая не просто вахтершу, а древнего духа-хранителя этого места.

Никитишна, верно, стояла за дверью. И слушала. В Зуброве, как и в любой другой точке империи, слушали все, кто мог. Потому что информация была валютой, более ценной, чем рубль. Она вошла сразу, без стука, с клеенчатым футляром, потертым до состояния благородной ветхости.

— Ну как? — многозначительно спросил Директор, кивая на меня.

— Послушаем, — с почти незаметной иронией в голосе ответила Никитишна, ставя футляр передо мной. Ее взгляд говорил: давай, удиви нас. Или не удивляй. Как получится.

Я расстегнул застежки. Ага, «Красный Партизан». Не самый плохой, но и не самый лучший из советских баянов. Тяжелый, как грех, с кнопками, отполированными пальцами прежних владельцев. Неудивительно, что предыдущий баянист, Николка, мечтал о чем-то получше. Впрочем… Я водрузил его на колени, привычным движением пропустил руки под ремни. Пробежался гаммой, потом аккордами. Звук был густой, чуть хрипловатый, с характерной «жестяной» нотой в верхнем регистре. Но жив. Даже совсем неплох.

— У отца поправляли? — спросил я.

— У Мефодия Кирилловича, — кивнул директор.

Ну да, конечно. Пообещали прослушать сына, и поправили инструмент на халяву. То есть даром. Всё в Зуброве держалось на таких негласных сделках, на взаимных услугах, на балансе «ты — мне, я — тебе», прикрытом трескучими фразами о товарищеской взаимовыручке.

— Хотите песен? — спросил я, приняв вид задумчивый и загадочный, каким, как мне казалось, должен выглядеть артист перед творческим актом. — Их есть у меня.

И, не дожидаясь ответа, я сыграл. Но не «Катюшу» и не «Подмосковные вечера». Я врубил вторую частьальбома «Rendez-vous» Жана-Мишеля Жарра. Собственное переложение для баяна, вернее, переложение Павла. Синкопы, нарочито механический ритм, космические глиссандо, переложенные на меха и кнопки баяна, — всё это звучало здесь, в кабинете Директора Дома Культуры, как сигнал с другой планеты, как чистейшая крамола.

Я закончил. В кабинете повисла тишина. Никитишна смотрела в пол, будто обнаружила там невероятно интересную трещину. Директор, Егор Васильевич, сидел неподвижно, его борода, казалось, застыла в состоянии глубокого концептуального недоумения.

— Мдяя… — озадаченно, с растяжкой на два слога, протянул он наконец. — Что это было?

— Как заказывали, — невозмутимо ответил я. — Чижик-пыжик. Современная обработка.

Он медленно, очень медленно покачал головой. Его взгляд стал жестче.

— А нельзя… Не могли бы вы сыграть что-нибудь… попривычнее, что ли? — Он перешел на «вы». Это был знак. Не одобрения, но признания, что ситуация требует перехода на более формальный уровень переговоров. Я сбил его с толку, и теперь он отползал на заранее подготовленные позиции.