Книга Сердце жаворонка, страница 113 – Лев Брусилов

– И что, пользуются спросом? – с сомнением в голосе поинтересовался Фома Фомич. Сомнения он подпустил намеренно, для задора. И это сработало.

– Конечно! У меня, ежели бы оглобли мои, – он поднял над столом руки с растопыренными пальцами, – попрямее были да помастеровитей, я бы сам их делал. Это ремесло вечное!

– Это почему же? – спросил Кочкин.

– Да как почему? – Андрон был удивлен и даже несколько сбит с толку. – Жаворонок – это ведь, как его там, – он вскинул согнутую в локте правую руку, как школьник на уроке, – оберег наш уездный! У нас, ежели знать хотите, жаворонок этот даже на гербе изображен! – расправил плечи мужик и принялся озираться: – Так вон он, на стене висит, возле полки с самоваром.

Кочкину и Фоме Фомичу пришлось обернуться. Действительно, чуть в стороне от прилавка, за которым колдовал трактирщик, находилась полка с томпаковым медальным самоваром и вот рядом с ней висела какая-то картинка. Меркурий встал и направился к картинке.

Она была весьма посредственного качества, по своему исполнению скорее походила на лубок, чем на герб города. На желтом поле, которое, как понял Кочкин, указывало на добываемое в уезде золото, была изображена пораженная в полете стрелой птица. В лапках она держала ярко-красного цвета камень. Внизу было выведено петровским полууставом: «Миронихино».

– А красивый у вас герб! – Кочкин вначале посмотрел на кабатчика, а затем на завсегдатаев, все закивали и одобрительно загалдели, некоторые даже стали улыбаться. Чтобы никого не разочаровывать, Фома Фомич тоже встал из-за стола и пошел смотреть картинку, даже коснулся ее рукой. Повернулся к залу:

– Очень хорошо, даже более того – искусно, настоящий арт-наив.

Последнее слово непонятное и оттого мудреное, особенно понравилось всем, а кабатчик даже записал его на куске оберточной бумаги грифельным пачкающим руки карандашом и наколол бумажку на торчащий из стены маленький гвоздик, чтобы всегда была перед глазами и при случае можно было ввернуть это слово в разговоре.

Фома Фомич и Кочкин снова сели на свои места. Одобрительный шум в кабаке затих, а трактирщик вышел из-за прилавка и тряпкой протер картинку. Цыкнул языком. Затем хлопнула входная дверь, явились новые посетители, веселые и громогласные, стали сыпать на прилавок монеты и требовать водки.

– А что это жаворонок несет в лапках? – садясь, спросил Кочкин у Андрона. Фома Фомич, который уже сидел за столом, поддержал вопрос кивком и осторожно двинул свой стакан в сторону мужика. Тот, не мешкая, – а то, чего доброго, передумают – схватил его и опрокинул в рот. Причмокнул и, закусывая, сунул себе в рот горсть брусники, вытер руку о поддевку.

– Ну, это целая, как ее там… – мужик задумался, вспоминая.

– Легенда! – догадываясь, подсказал ему Кочкин.

– Вот, вот! – закивал тот, глаза его были уже осоловевшими. Он глядел на своих новых знакомых и умилялся: какие все-таки замечательные люди!

– Так расскажи нам ее, – тихо попросил Фома Фомич.

– Это я запросто, это я сейчас… Мне бы вот только… – он поводил ладонью по губам. Глаза его остановились на бутылке.

– Сначала легенда, потом все остальное! – тоном, не терпящим возражений, сказал фон Шпинне.

– Может быть, чуть-чуть? – не отводил глаз от бутылки Андрон. Лицо его было умоляюще-жалостливым и даже утомленным, как у человека, плутавшего в пустыне без воды и еды несколько дней.