Книга Рождество в Российской империи, страница 112 – Тимур Суворкин, Лев Брусилов, Александра Лавалье, и др.

– А почему? – спрашивал Дудин.

– Да потому, – объяснял птицелов, – что соловей – это птица подражательная, он все звуки, которые слышит, повторяет, но не как попугай, а со своим творческим переосмыслением. И самым лучшим считается певец, пойманный возле болота, где много лягушек.

Конечно же, Иван Евграфович купил болотного соловья, самого дорогого, по прозвищу Локоток. За дополнительную плату продавец открыл ему одну хитрость.

– Ты вот что делай, – птицелов перешел на шепот, – есть такое инородческое питие, называется кальвадос. Купи бутылки две, этого хватит. Мочи в нем крошки хлебные и корми ими птицу. Но не абы как. В простые дни пусть он поет, как поет. А вот в праздники давай. И делай так, если праздник большой, Рождество там или Пасха, то насыпай поболее, а если праздник не великий, то и крошек поменьше. Но тут главное не переусердствовать…

Внял Иван Евграфович советам продавца и что же? Спустя полгода после того, как он повесил клетку с Локотком у себя в трактире да стал кормить соловья на праздники пьяными крошками, подсчитали прибыли, и вышло в два раза больше, чем обычно. Потому как посетителей прибавилось. Купцы, люди набожные, верили в то, что птица может чувствовать христианские праздники и радоваться вместе с ними. И вот чуть какой праздник, в трактире Дудина яблоку негде упасть. Купцы мордатые, бородатые, с лицами дубовыми, слезу роняли от умиления:

– Вот ведь создал Бог птаху, как глянуть, так и не на что глядеть, воробей – чирик, чирик, осанистей глядится. Но вот голос – это да! И ведь как поет, как поет, как зуб болит, только приятно.

– Да, да, – размазывая слезы на щеках, вторили другие, – палач безжалостный, душу по нитке вынимает, и тянет, мерзавец, медленно, медленно, ухватится клювом за конец и тя-я-я-я-я-я-нет… и так, пока все не вытащит.

После подсчета барышей ходил Иван Евграфович в храм, ставил свечку продавцу. С Локотком решил не мелочиться, велел купить певцу золотую бухаровскую клетку, не в смысле, из города Бухары, а золотых дел мастера Бухарова. Ну и правда, не может же такой искусник жить и петь, сидя в простой ивовой клетке. Повесили золотую клетку как раз напротив окна, чтобы солнечные лучи на ней играли, чтобы сияла она фаворским светом.

Начальник сыскной, надо заметить, никогда ранее на этого соловья не обращал внимания, более того, когда он приходил в трактир, соловей замолкал и в его присутствии не пел. Ходили всякие этому объяснения и кривотолки, но рассказ наш о другом. Полковник понял, что с завтраком придется повременить, а может, и вовсе отложить до обеда. Снял шубу, повесил на рогатую вешалку и велел Дудину показать собственно место преступления.

2

– Так вот же, – указывая обеими руками, Иван Евграфович повел начальника сыскной к окну, – вот! – он ткнул пальцем вверх. Там на вбитом в дубовую балку кованом кольце, с которого спускалась довольно массивная цепь, висела та самая золотая клетка. Поскольку день, как мы помним, был снежным и, стало быть, пасмурным, клетка как-то мутно, словно нехотя, поблескивала. Под ней стоял один из стульев, очевидно взятый от ближайшего стола.

– Это вы передвинули стул? – спросил, подходя к тому месту, где висела клетка, фон Шпинне.

– Нет, он тут уже стоял…

– А кто первым обнаружил пропажу? – начальник сыскной, подняв голову, разглядывал клетку, тонкую ажурную, точно вологодское кружево.