Книга Рождество в Российской империи, страница 109 – Тимур Суворкин, Лев Брусилов, Александра Лавалье, и др.

Однако в свободные минуты я все равно думал о том, что все это можно было делать как-то иначе. Более по-человечески, что ли.

Пожалуй, ко всему этому надо все же добавить еще кое-что важное.

Через две недели после смерти Поликарпа Монокарповича я снова стоял у ворот усадьбы Асетровских. На этот раз без служебного предписания, без формального повода – просто потому, что не мог не приехать. Хозяйка приняла меня в гостиной, крайне удивленная моим визитом. Когда я объяснил цель – свозить Гестию в Елизаветинский театр, брови Глафиры Днепропетровны поползли вверх. Молчание затянулось. Наконец она кивнула:

– Да, пускай едет, если вам так нужно.

В ее голосе не было ни понимания, ни осуждения – лишь равнодушие хозяина, позволяющего знакомому забрать на время ненужную пока что вещь.

Час спустя Гестия ждала меня у черного хода, одетая в простое темное платье – вероятно, единственное, что ей выдали для выхода в свет. Ее движения были четкими, но в них чувствовалась какая-то новая легкость, почти оживление.

В театре я взял ложу подальше от посторонних глаз.

Я не знал, способны ли машины испытывать счастье. Но когда зажглись огни рампы и зазвучали первые такты увертюры, ее почти неподвижное лицо вдруг преобразилось. Глаза, обычно тусклые, вдруг наполнились ярким светом.

– Вы видите? – вдруг спросила она шепотом, не отрывая взгляда от сцены. – Как же это механично, и как же это прекрасно.

Я не ответил. Просто смотрел, как отблески сценических огней играют на фарфоре ее лица, и думал о том, что в этот момент она, возможно, более живая, чем половина зрителей в этом зале.

Служба редко позволяла мне навещать Асетровских. Я был там всего три или четыре раза, а по осени усадьба встретила меня заколоченными ставнями и мертвой тишиной. Работающий неподалеку землемер сообщил, что Асетровские перебрались в Таврию.

О Гестии я больше ничего не слышал. Но иногда, в редкие бессонные ночи, я ловил себя на мысли, что надеюсь: где-то там, под жарким таврийским солнцем, она хотя бы изредка видит что-то прекрасное. Что ее «жизнь» – или то, ее подобие, что было у разумной машины, – без Асетровского стала хоть немного свободнее.

Она приходила ко мне во сне.

Сначала часто – я видел ее у театральных подъездов, в пустых залах, среди разбросанных театральных афиш. Потом реже.

А лет через пять она и вовсе перестала мне являться. Но до сих пор, проходя мимо Елизаветинского театра, я иногда задерживаю взгляд на его освещенных окнах.

1

Начальник губернской сыскной полиции барон фон Шпинне очень любил зиму. Настоящую, русскую, с трескучими морозами, с сугробами по пояс, с белыми, уходящими за окоём заснеженными полями. Ну и, конечно же, с санями, тройками, с озорными зимними забавами. Все это было ему по душе, добавляло радости, наполняло силой, какую нельзя было ощутить в знойный летний день. У него на этот счет даже была одна шуточная теория, которую он придумал, путешествуя однажды по Европе. В Швейцарии в поезде его соседом по купе оказался любопытный итальянец, непоседливый, постоянно жестикулирующий и очень, очень словоохотливый. Слова вылетали из него с такой скоростью, которой позавидовал бы и пулемет Пакла. Когда итальянец узнал, что его сосед из России, вначале удивился тому, как вообще можно жить в этой стране. «Ведь там ничего нет», – выкрикивал он, тараща темные, как чернослив, глаза на фон Шпинне. После этого долго перечислял, чего именно нет в России. И этого, и вот этого, и даже этого, ну как, как можно обойтись без таких необходимых вещей? Фома Фомич не возражал, только время от времени кивал, тем самым подзадоривая своего соседа, который перебрался на диван фон Шпинне, сел рядом и сказал: