Книга Злодейка желает возвышения, страница 76 – Аника Град, Татьяна Антоник

— Хорошо… бабушка, — тихо, но отчетливо произнес он, будто пробуя это слово на вкус.

И в этот миг, глядя на них на матушку, сияющую от нового чувства ответственности, и на Юнлуна, впервые в жизни назвавшего кого-то столь простым и семейным словом, я осознала, что подарила им обоим то, в чем они так отчаянно нуждались: ему — семью, а ей — цель.

Незаметно пролетели несколько дней, наполненных непривычным, но желанным покоем. Я наблюдала, как матушка и Юнлун, их странный союз императора и благородной вдовы, не ведающей о его истинном статусе, становились неразлучны. Она учила его, как правильно держать палочки, а он, к моему изумлению, сносил ее воркующие поучения с терпением, которого был лишен в общении с придворными учителями.

И что-то начало меняться в воздухе, что окружал меня. Люди, которые прежде отводили глаза или смотрели с подозрением, теперь встречали мой взгляд кивком.

Они видели, как я почтительно склоняю голову перед матушкой, как беру у нее тяжелую корзину или поправляю накидку на ее плечах. Они видели, как Хэ Лисин, чье доброе, но строгое сердце не делало разницы между великим генералом и обычной швеей, которая могла с одинаковой теплотой могла отчитать генерала за разбросанные доспехи и похвалить простую женщину за аккуратный шов.

Как-тораз я застала ее с Сяо Ху. Девушка, обычно такая едкая и колючая, сидела, опустив голову, и тихо рассказывала свою историю — о старом, жестоком муже и о том, как его смерть повисла на ее душе тяжким грузом.

— Глупая, — сказала матушка, но в ее голосе не было осуждения, лишь бездонная жалость. — Зачем брать на душу такой грех одной? Мужчины, что поднимают руку на женщин, сами роют себе могилу. Ты защищалась. В этом нет твоей вины.

Она не оправдывала поступок, но понимала причину. И в ее словах было больше прощения, чем Сяо Ху, вероятно, слышала за всю свою жизнь. Я видела, как камень вины с ее плеч не скатился, но дал трещину.

А потом наступило утро Цинмина. День поминовения усопших, когда все живое замирает, а воздух наполняется памятью. Лагерь затих, суета сменилась сосредоточенной тишиной. Мы не могли посетить родовые гробницы, а потому готовились их чем-то заменить. Все создавали памятные таблички, на которых тушью выводили имена тех, чьи души хотели почтить.

Я видела, как матушка с благоговением выводила иероглифы имени моего отца, Шэнь Цзинсуна. Ее рука была тверда, но в уголках глаз блестели слезы. Я же, уединившись в своем шатре, создала две таблички. Одну — для императора Юншэна, чью жизнь я отравила в прошлом. Вторую — для Лин Джиа, чью судьбу сломала. Каждый иероглиф был моим покаянием, каждой чертой я просила у них прощения в этом мире.

Я знала, что Яо Вэймин в своей палатке мастерит таблички для своего названного отца, Яо Хэси, и своей несчастной матери, принцессы Хаоджу. А матушка, с материнской заботой, помогала Юнлуну сделать его табличку, тот просил за свою мать.

Когда солнце начало клониться к закату, все мы, от простого воина до генерала, вышли на свободное поле у края лагеря. Каждый нес свою табличку, чашу с благовониями и горсть полевых цветов. Воздух был неподвижен и прозрачен, словно сама природа затаила дыхание.

Мы выстроили таблички на импровизированном алтаре из сложенных камней. Пламя свечей заколебалось, отбрасывая длинные, пляшущие тени, и сладковатый дым сандала поднялся к небу, унося с собой наши молитвы и воспоминания.