Книга Меня укутай в ночь и тень, страница 91 – Дарья Иорданская

Грегори весь был ее, весь, без остатка.

Он ощущал приближение кульминации, подлинного экстаза самыми кончиками пальцев, он стонал, кусал пухлые ее губы, стискивал крепче ее сочное тело, которое так бы и съел, точно изысканный десерт, а она стонала его имя низким своим голосом и целовала его в ответ. И пахла она сладко, но не как тот дурманный дым, через который Грегори прошел ранее. Нет, это была сладость раннего утра, сладость росы на траве, сладость весны.

– Дженни, – бормотал он, – о, моя Дженни!

– Имя, – шептала она страстно, влажными губами касаясь его уха. – Скажи его! Скажи мое имя! Скажи, что ты весь мой! Скажи: «Весь я твой, радость моя!»

– Ра… радость… – выдохнул Грегори, почти утративший дар речи. – Радость…

* * *

Улицы были смутно знакомы, но Элинор вскоре поняла, что безнадежно заблудилась и не понимает в точности, где находится. Вот впереди мелькнула какая-то вывеска, замигал злым глазом красный фонарь, а потом вдруг налетел ветер, и все заволокло белой влажной пеленой, оставляющей на губах привкус речного ила.

Федора выругалась, заставляя Элинор покраснеть, после чего проворчала:

– Влипнем мы в неприятности, мисс Кармайкл. Держитесь меня и не отставайте.

Они пробирались сквозь туман, взявшись крепко за руки, быстро, насколько только позволяло вязкое молочно-белое желе и отяжелевшая от влаги юбка. Скользкие камни мостовой то и дело норовили уйти из-под ног, и что-то невидимое, но ощутимо-холодное приходило из тумана и хватало за одежду, за руки, прикасалось к волосам, к лицу. Сорвало с Элинор шляпку. Растрепало уложенную короной вокруг головы косу. Волосы Федоры, чьи очертания сквозь туман казались особенно странными, давно уже расплелись и черным плащом укрыли спину.

– Кто тут у нас…

Элинор оглянулась, пытаясь разглядеть говорившего, но, кажется, это был сам туман. Щупальца его жадно опутывали ее и тянули в зубастую пасть. Как… как Аждар, пожравший тетушку Эмилию. Как та тварь на спиритическом сеансе. Элинор крепче стиснула руку Федоры, мокрую, скользкую, так и норовящую выскользнуть из пальцев.

– Кто это?

– Не знаю. – Дернув Элинор к себе, Федора сама прижалась к стене и перевела дух. – В мире хватает странного и страшного. Только дураки считают, что все разложили по полкам и занесли в энциклопедии.

– Как это верно, – согласился голос из тумана.

– Пропустите! – приказала Федора голосом необычайно звучным и властным.

Белая мгла расхохоталась жутко и вязко.

– Это не место и не время для живых, ведьмочка моя. Вы ступили на путь, которым ходят только мертвые.

На мгновение, точно по чьей-то команде, туман рассеялся, и Элинор увидела перед собой покрытую зеленоватым мхом фигуру печального ангела. Надгробие. И ряды других надгробий, великое их множество. И прижимались они с Федорой не к стене дома, но к склепу.

Туман снова набросился на них, но теперь Элинор видела в его молочно-белой взвеси зыбкие призрачные силуэты, тени. Жестокие тени. Злые тени. Голодные тени.

– А г-говорят, призраков не существует, – пробормотала она.

– Кто это говорит? – хихикнул все тот же голос у ее уха. Многоголосый голос. – Живые говорят? Живыыыыыыые.

– Что делать? – шепнула Элинор, теснее прижимаясь к Федоре, губами касаясь ее уха, но ощутила лишь труху, струпья, давно сгнившую, успевшую истлеть и высохнуть плоть. И то, что стояло подле нее, то, что мгновение тому назад было живой ведьмой, осело на землю грудой костей.