Книга Меня укутай в ночь и тень, страница 90 – Дарья Иорданская

– Да… Это он… но куда…

Туман, потревоженный, взметнулся, жадные щупальца потянулись к ней и к Федоре. Прикосновение их было холодным, влажным, липким. Отвратительным.

– Езжайте домой, мисс Кармайкл, – коротко приказала Федора. – Это может быть опасно.

– Но…

Федора обернулась к ней и покачала головой.

– Я не знаю, в какие места ходит мистер Гамильтон ночами, но там пахнет асфоделями. Едва ли это подходящее заведение для… – Она весьма красноречиво смерила Элинор взглядом.

– Я иду с вами, – отрезала Элинор, расплатилась с извозчиком и спрыгнула на мостовую, словно в воду погрузилась. Туман доходил ей почти до груди, и двигаться в нем было сложно. – Одну я вас не отпущу.

– Я ведьма, мисс Кармайкл, – иронично напомнила Федора и протянула руку. – Воля ваша. Может быть, вам и полезно разочек вымазаться в грязи, чтобы больше не совать свой нос куда не следует. Идемте.

Элинор сжала тонкие, холодные, липкие от тумана пальцы Федоры и бесстрашно нырнула в сумрак. Туман поглотил ее, все переменило очертания, стало зыбким, чужим, странным. Это был не тот Лондон, к которому она успела привыкнуть за несколько лет.

Протяжный гул сирены – рыбы– прозвучал где-то неподалеку, и Элинор судорожно стиснула пальцы Федоры.

– У вас есть свой талисман, мисс Кармайкл? – поинтересовалась ведьма. Голос ее туман приглушил, точно вата.

– Шаль.

– Тогда держитесь за нее крепче.

– А у вас?

Федора хмыкнула.

– Я, мисс Кармайкл, ведьма. К чему мне талисманы?

– Элинор, – попросила Элинор. – Зовите меня так. Для краткости. И я буду звать вас Федорой.

– Младший Гамильтон вас испортил, – усмехнулась ведьма. – Или, наоборот, улучшил? Сразу и не скажешь. Держитесь крепче, Элинор, путешествие будет не из приятных.

* * *

Дверь в «Мариграт» под красным фонарем была открыта. На этот раз Грегори заметил вывеску, изображающую – у кого-то было занятное чувство юмора – оскалившегося кербера, из трех пастей которого капала кровавая слюна. Ниже шла надпись: «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate» [20]. В прошлый раз фраза была, кажется, другой, а может, Грегори то померещилось. Языка он не знал, и потому смысл написанного вновь от него ускользнул.

Он вошел, кивнув привратнику, отдал ему трость и шляпу и пошел через анфиладу комнат, кажущуюся бесконечной. Люди, лежащие на подушках, дымили опиумом или каким-то иным, столь же сладким наркотиком, все глубже уходя в свои грезы. Таких слабых, никчемных людей Грегори презирал. Он был не таков, он был силен. У него была цель, и ничто не должно было туманить его разум. Никаких наркотиков, и в вине – умеренность.

В последней комнате лежала на подушках она, обнаженная. Кожа ее была розовой, гладкой, как шелк. Она походила на нимф с полотен восемнадцатого века: тоном кожи, совершенными изгибами своего тела, золотом своих густых волос, разметавшихся по алым и синим подушкам. Кисточки были на углах этих подушек, золотые кисточки, и они, кажется, шевелились, точно живые. Стоило моргнуть, и точно сквозь витраж падало солнце на это совершенное, сочное тело, и плоть окрашивалась золотом, и киноварью, и лазурью. Она шевельнулась, протянула руки, и Грегори упал в ее объятия, целуя пухлые губы, сжимая ладонями пышные, мягкие, прохладные груди, и она приняла его с готовностью. Ждала его. Жаждала его. Ни одна женщина не нуждалась в нем так, как она. Ни одна не была так сладка, так нежна, так бездонна, точно сама вечность.