Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 79 – Дарья Иорданская

* * *

Проснулась Олимпиада отдохнувшей, голова прояснилась, и сразу же она себя почувствовала глупо. Видения какие-то, признаки подступающего безумия, не иначе. И маменька еще, так и норовящая уколоть побольнее. И почему? Из-за того, что Олимпиада нарушила какие-то ее планы. Евгеника, это хорошее слово Нестор Нимович подобрал. Насколько Олимпиада помнила, евгенику применяли широко скотоводы, выводя все более красивый, плодовитый, ценный скот. Вот и Олимпиаду приравняла родная мать к дойным коровам.

Вспомнилось – и холодок пробежал сразу же по коже, – как смотрел на нее Штерн. Холодный у него был взгляд, мертвый и в то же время – жадный. Он с самого начала решил, что Олимпиада выносит его сына. Мать, как Олимпиада помнила, на Штерна смотрела тем же взглядом. Отличный выйдет отец для внучки. Мнения Олимпиады или, скажем, Природы-Матушки, никто не спрашивал.

Родила царица в ночь не то сына, не то дочь…

Олимпиада хихикнула. Безумие ее, должно быть, продолжилось.

Поднявшись с постели, она закуталась в шаль и подошла к окну. Уже стемнело, луна взошла и серебрила теперь траву в саду. Дом напротив спал, казалось, но спокойствие его было обманчиво. Мать наверняка в подвале, перебирает свои настои или же варит зелье. Снадобья ее широко известны, и в Москве, и в Петербурге их покупают. Отец в кабинете, бумаги разбирает, печется о местном лесничестве. Один Мишка, должно быть, спит здоровым богатырским сном, храпит.

В детстве Олимпиада иногда просыпалась среди ночи, вот так же накидывала шаль и спускалась босиком – чтобы не производить лишнего шума – вниз, бродила по комнатам, которые ночная темнота преображала до неузнаваемости. Прислушивалась к дыханию прислуги, храпу брата, бормотанию матери, бульканью снадобья в котле, шелесту бумаг в отцовском кабинете. Это была какая-то другая, по-настоящему волшебная жизнь.

Но сейчас Олимпиада стала женщиной взрослой, разумной, а когда разумной взрослой женщине не спится, она идет на кухню, чтобы выпить чаю.

Правда, тоже босиком.

Странную особенность, которую приобрел дом в ее отсутствие – или же с приездом Лихо, – Олимпиада заметила в первый же день, как вселилась сюда. Все половицы скрипели певуче, отзываясь на самый осторожный, самый невесомый шаг. И двери скрипели, но не на сквозняке, а лишь когда к ним прикасался человек. Мыши скреблись меж стен. В трубе гудело. Звуки эти, которые раздражали Олимпиаду обычно (в Крыму у одной доброй женщины она жила в таком же старом скрипучем доме и злилась страшно и на старые полы, и на жуков-древоточцев, и на мышей), сейчас вдруг стали знаком покоя и безопасности. Никто со спины не подкрадется, никто врасплох не застанет. Кроме разве что самого Лихо, который, иногда казалось, появлялся из воздуха, точно блазень какой.

Впрочем, Лихо если и был блазень, то исключительно вежливый и всегда стучал, прежде чем зайти в комнату.

По скрипучим ступеням Олимпиада осторожно спустилась вниз, по скрипящим половицам прошла на кухню, зажгла плиту, чайник поставила и шкаф раскрыла. Чаев у Нестора Нимовича была целая коллекция, банки присылали ему из Москвы и Петербурга, а несколько дней назад так и вовсе курьером доставили сверток тончайшей бумаги, испещренной причудливыми иероглифами. Этот чай Лихо понюхал почти благоговейно, после чего убрал в шкаф «до нужных времен». С Олимпиады и простого кирпичного хватит.