Книга Волк. Игра на опережение, страница 31 – Лиза Бетт

– Я начал с тех, кто помог похоронить дело. С мелких сошек. И каждый раз я оставлял ему часы. Напоминание. Вызов. Смотри, Алексей Игоревич, я делаю то, на что у тебя не хватило духа. А ты… ты играешь в их игру. Ты идеальный солдат их прогнившей системы.

Он останавливается и смотрит на меня, и в его взгляде теперь читается что-то вроде жалости.

– И он играл! Блестяще! Он хватал тех, кого я ему подкидывал – этого дурака-бухгалтера, других… – с таким рвением, таким цинизмом, что все поверили: да, Волков окончательно стал монстром. Он стал тем, кем они его хотели видеть. И это… это было прекрасно. Это была высшая форма мести – заставить его самому выковать себе маску палача и прирасти к ней.

Меня тошнит. От этой логики, от этой извращенной любви-ненависти. Он не просто мстит за Волкова. Он пытается его добить. Окончательно.

– Он знал, – выдыхаю я. – С самого начала. Кто вы.

– Конечно, знал, – Ковалев кивает с легкой, почти горделивой улыбкой. – После второго «приговора» он нашел меня. Пришел сюда. Не с оружием. С бутылкой. Мы просидели тут всю ночь. Он не просил меня остановиться. Он спросил: «Ты уверен в каждом?» Я показал ему досье. На каждого. Все улики, все связи с «Хроносом». Он молчал. А потом сказал: «Делай, что должен. Я сделаю, что должен я».

Я понимаю. Сердце бьется так, что, кажется, вырвется из груди. Волков не покрывал убийцу. Он вступил с ним в сговор молчания. Позволил ему убивать, чтобы самому, под прикрытием этого безумия, копать глубже. Чтобы найти не исполнителей, а заказчиков. Тот самый «гвоздь в крышку гроба».

– Но вы же видите, – почти кричу я, дергаясь в веревках. – Он не сломался! Он играет! С вами, с системой, со всеми!

– НЕТ! – вдруг взрывается Ковалев. Его спокойствие срывается, лицо искажает ярость. – Он играет слишком осторожно! Он до сих пор боится их тронуть по-настоящему! Он собирает свои бумажки, вместо того чтобы сжечь всё дотла! И… и он начал защищать тебя.

Последнюю фразу он произносит с таким отвращением, что мне становится по-настоящему страшно.

– Его реакция, когда ты полезла в архивы… он боится за тебя. Он позволяет чувствам вмешиваться. Это слабость. И ты… ты со своей юристской принципиальностью, ты выставила его дураком на весь суд. Ты поставила под удар ВСЁ! Мой план! Его план! Ты заставила его нервничать, отвлекаться! Ты стала его слабым местом!

Он быстро подходит, нависает надо мной. В его руке вдруг появляется тонкий, отполированный до блеска часовой ключ. Острый, как шило.

– Поэтому ты должна исчезнуть. Ты – последнее, что связывает его с тем, кем он был. С совестью. С сомнениями. Когда он найдет тебя здесь… или не найдет вовсе… это станет последним толчком. Либо он окончательно превратится в того, кто способен раздавить всех виновных, не оглядываясь. Либо сломается окончательно. В любом случае… игра закончится.

Он наклоняется, и холодное острие ключа касается моей шеи, чуть ниже уха. Дыхание перехватывает. Тиканье сотен часов сливается в оглушительный, безумный хор.

Тишина в моем кабинете после полуночи – это не тишина. Это гул. Гул от мыслей, которые бьются о череп, как шмели в стеклянной банке. Передо мной – старая схема инженерных коммуникаций заброшенного завода «Эталон». Часть проекта «Хронос», который так и не был достроен. Десять лет назад Ковалёв, ещё не сломленный свидетель, с гордостью показывал мне её в своём кабинете. «Вот, Алексей Игоревич, здесь, в подвале старого цеха, я хотел сделать склад образцов. Тихий, сухой, с отдельным входом. Идеальное место для… коллекции».