Книга Волк. Игра на опережение, страница 28 – Лиза Бетт

Он не злодей. Он – немой свидетель, который решил стать палачом… и тюремщиком для самого себя.

Мне нужно видеть его. Не на допросе, не в суде. Глаза в глаза. Без масок. Мне нужно спросить его. Только один вопрос: «Это правда?»

Но прежде чем задать этот вопрос, мне нужно быть на сто процентов уверенной. Мне нужен последний кусок пазла. Вещи Ковалёва. Тот самый «гвоздь в крышку гроба».

Завтра я поеду в ту деревню. Найду чемодан. И тогда… тогда я пойду к нему. И посмотрю, сможет ли он смотреть мне в глаза, когда я покажу ему не обвинения в фабрикации, а понимание. Страшное, опасное понимание его личного ада.

И если я права… то мне предстоит самый трудный выбор в жизни. Помочь ему в его безумной, преступной игре, чтобы добиться высшей справедливости? Или остановить его, обрекая правду о смерти Анны и гибели «Хроноса» на вечное забвение?

Я поворачиваюсь от окна и беру со стола фотографию. Смотрю на его улыбку. На её смех.

«Что бы ты выбрала, Анна?» – тихо спрашиваю я у женщины на фото.

Но ответ знаю только я.

И он пугает меня до глубины души.

Страх – это холодный камень в животе. Он лежит там с тех пор, как я вышла из архива, с фотографией в телефоне. Он со мной, когда я еду на электричке в эту самую деревню. Он сжимает мне горло, когда я, оглядываясь через плечо, иду по грязной проселочной дороге к покосившемуся дому, где в подвале ждёт чемодан Антона Ковалёва.

Это умный страх. Острый. Тот, что заставляет двигаться тише, думать быстрее. Тот, что я ещё могу контролировать.

А потом умный страх умирает. Его убивает обычный удар по голове – глухой, тяжёлый, застилающий мир искрами и потом мгновенной, непроглядной чернотой.

Я прихожу в себя от звука. Не от боли – голова гудит, но боль где-то далеко, за толстым стеклом. От звука. Метрономичное, гипнотическое тик-так, тик-так, тик-так. Оно заполняет собой всё: тёмное, сырое пространство, пульсирующую боль в висках, леденящий холод, пробирающийся под кожу.

Я пытаюсь пошевелиться – не могу. Руки жёстко стянуты за спиной, ноги скручены. Я лежу на бетонном полу. Воздух пахнет землёй, машинным маслом и… металлом. Старым, отполированным металлом.

Медленно, преодолевая тошноту, я открываю глаза. Свет тусклый, исходит от одной-единственной лампочки под потолком, затянутой паутиной. Но его хватает.

Чтобы увидеть их.

Стены. Они усыпаны часами. Десятками, может, сотнями. Карманных, настенных, каминных. Больших и маленьких, медных, серебряных, бронзовых, чёрных. Все они идут. Их стрелки движутся в разном ритме, создавая жутковатую, живую симфою тиканья. Это не коллекция. Это святилище. Или склеп.

И он сидит в центре этого тикающего царства. На простом деревянном стуле. Некрупный мужчина лет пятидесяти, в аккуратной, но поношенной рубашке. У него умное, усталое лицо, тонкие губы и очень спокойные глаза. Он смотрит на меня, как учёный на интересный эксперимент. В его руках – вертящаяся отполированная крышка от карманных часов.

– Проснулись, Елена Викторовна, – говорит он. Голос у него тихий, образованный, без тени напряжения. – Извините за грубость. Но пригласить вас на беседу иным способом не представлялось возможным.

Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только хрип.

– Кто… вы?

Он слегка наклоняет голову.