Книга Волк. Игра на опережение, страница 30 – Лиза Бетт

Он выпрямляется, достаёт из кармана чистый белый платок и начинает методично протирать крышку часов в своей руке.

Я понимаю. Сейчас. Он убьёт меня сейчас. В этом склепе, под аккомпанемент тиканья сотен механизмов. И никто не найдёт. Я просто исчезну, как исчез он сам десять лет назад.

Я лежу на ледяном бетоне, и каждый тик часов отзывается во мне гулкой, животной дрожью. Он сидит напротив, Антон Ковалев, и спокойно поправляет стеклышко на карманных часах. Убийца. Пропавший свидетель. И теперь – мой исповедник. Его лицо – маска тихого безумия, отточенного годами уединенной мести.

– Вы спросили, зачем я убиваю, – начинает он, и его голос теряет оттенок холодной любезности. В нем появляется что-то металлическое, нечеловеческое. – Я не убиваю. Я исполняю долг. Долг честного человека перед другим честным человеком, которого сломали.

Он откладывает часы и складывает руки на коленях. Его поза – поза учителя, готового объяснить сложную теорему.

– Десять лет назад я верил. Верил в закон. В справедливость. Я видел, как воруют, как экономят на жизнях, и пошел в полицию. Ко мне пришел Волков. Молодой, острый, как лезвие. Он горел этим делом. В его глазах я видел ту же ярость, что горела во мне. Он обещал защиту. Обещал, что правда восторжествует.

Ковалев замолкает, его взгляд уплывает в прошлое, к стене, усыпанной идущими часами.

– А потом… потом всё рассыпалось. Свидетели отказывались от показаний. Эксперты меняли заключения. На меня начали давить. Звонили ночами. А потом… пришли к моей сестре. Сказали, что если я не замолчу, с ее детьми случится несчастный случай. И я сломался. Я отказался от всех показаний. Я сказал Волкову, что всё выдумал.

Он смотрит на свои руки, как будто видит на них невидимую грязь.

– Он пришел ко мне после этого. Не кричал. Не угрожал. Он просто смотрел. И в его глазах не было даже разочарования. Там было… опустошение. Как будто я выбил из-под него последнюю опору. А через неделю убили Анну. Его Анну.

Имя падает между нами, как нож.

– И знаете, что он сделал тогда? – Ковалев наклоняется ко мне, и в его спокойных глазах вспыхивает странный, фанатичный огонь. – Он продолжил расследование. Он пытался. Еще месяц. А потом пришло сверху распоряжение. Дело «Хронос» – прекратить. И он подписал этот листок. Он сдался.

Он произносит это с невероятной горечью, как будто речь о самом страшном предательстве.

– Я наблюдал за ним. Все эти годы. Он превратился в того, кого они хотели видеть – в бездушную машину, которая штампует дела. Но я-то видел! Видел, как он смотрит на фотографию Анны в своей пустой квартире. Видел, как он напивается в одиночестве. Они сломали не только дело. Они сломали лучшего из нас. И оставили ему только роль тени.

Я замираю, стараясь не дышать, чтобы не прервать этот поток. Он говорит о Волкове с болезненной, искаженной нежностью. Как о погибшем герое.

– И тогда я понял, – продолжает Ковалев, и его голос снова становится тихим, почти нежным. – Понял, что мой долг – не просто отомстить тем, кто убил правду и убил её. Мой долг – заставить его вспомнить. Вернуть ему ту ярость. Ту боль, которая делает человека человеком. Пусть даже через ненависть к самому себе.

Он встает, начинает медленно ходить между стеллажами с часами, поглаживая их корпуса, как живых существ.