Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 125 – Евгений Бочковский

– Я видел какую-то огромную обезьяну в парке! – я постарался избежать взвинченных интонаций, дабы у Элен создалось ощущение, что, пока я здесь, все они находятся под надежной защитой.

– Это Павел. Наш павиан.

– Павел?! – в изумлении переспросил я. – Так это и есть тот анархист…

– Что? – не поняла Элен.

– Простите, ничего. Я только хотел сказать, что этот Павел свободно разгуливает там! То есть он не привязан. Разве это безопасно?

– Не пугайтесь, Павел совершенно безобиден. Он давно с нами, и Джулия очень любит его. Если хотите сделать ей приятно, зовите его Павликом и почаще гладьте. Вам придется немало потрудиться, чтобы стать ей таким же близким другом.

Как психиатр, я чувствовал себя обязанным использовать все шансы, чтобы стать ближе своей пациентке, заслужить ее доверие. Поэтому, скрепя сердце, я пошел трудиться – для начала следовало помириться с тем, для кого было заготовлено столько увещевающих фраз. Павел был не против мириться в принципе, но для самой процедуры все время оказывался слишком занят. Всякий раз, когда я приближался к нему, чтобы назвать его Павликом и погладить, он принимался прыгать и скакать то вокруг меня, то по деревьям, то вообще, не акцентируя на чем либо своей энергии.

Несмотря на его беззлобность, я, ради удовольствия Джулии отдав раз ему должную дань уважения, после этого предпочитал держаться подальше от него. Мне была не по душе его непредсказуемая подвижность. Когда он шлепался всей своей массой мне на голову откуда-то сверху, я не успевал дать ему понять, насколько неуместны его шутки, тем более при Джулии, потому что, как и при нашем первом знакомстве, я не достаточно быстро поднимался на ноги. Может, по той причине, что Павел куда большую часть времени проводил вне земли – на деревьях, на крышах самых разных построек Сток-Морана, на столбах и дымовых трубах, его безграничный оптимизм казался мне до крайности беспочвенным, и я впервые к удивлению осознал, сколь отталкивающим может быть чужое жизнелюбие.

Безответственное поведение этого бездельника напомнило мне, как бесценно время, посвященное труду, и я с еще большей энергией погряз в непролазных дебрях чересчур, что и говорить, ученой книги. Не мешало бы почтенным мужам психиатрии проявить некоторое снисхождение к своим читателям! То немногое, что хотя бы казалось понятным, касалось так называемых расстройств настроения. Эмоциональная переменчивость, замкнутость, постепенное отдаление от семьи, бред и галлюцинации, навязчивые идеи, формирование собственного выдуманного мира, в котором удобно находиться… Все эти симптомы мало что давали – как я убедился, отличить патологию от черт характера невероятно трудно. Особенность любого душевного расстройства такова, что при желании обнаружить его признаки у пациента не составляет труда. Предвзятый взор как нигде опасен именно в работе нашего брата психиатра, ибо любой мелочи вроде сварливого характера или просто дурного настроения (у пациента или психиатра) будет достаточно, чтобы упечь любого из вас в лечебницу.

Не имея ни малейшей уверенности в том, что наблюдаемое мною поведение Джулии является доказательством наличия болезни, я решил пойти другим путем. В справочнике утверждалось, что психическое расстройство не может возникнуть само по себе. Нужен некий толчок. Чаще всего его роль принадлежит событию, вызвавшему стресс. Если я выясню, что таковых событий в жизни Джулии не было, и все эти годы прошли безмятежно, значит, болезни просто неоткуда взяться. И все, чему я был свидетелем в дни пребывания в Сток-Моране, не более чем безобидные чудачества. Игривость девичьей натуры. Ребенок, и только. В конце концов, не всем суждено взрослеть вовремя. А вот если таких потрясений Джулии избежать не удалось, хотя бы одного… Тогда мне предстоит куда более сложная задача. Установить, выдержала ли она это испытание, или получила тот самый толчок, зародивший изъян в ее неустойчивой психике.