Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 128 – Евгений Бочковский

Тем временем поступили некоторые новости. Адрес, переданный Гонорией Уэстфэйл, помог сдвинуть дело с мертвой точки в Лондоне. Действительно, доктор Ройлотт пытался зарабатывать практикой там же, где проживала его семья. С коллегами он, судя по всему, был словоохотливее, поэтому в южном Кенсингтоне удалось найти сразу нескольких врачей, помнящих его. О планах амбициозного доктора из Бенгалии мнения были самые разные. Благодаря этим планам, а также оставленным на сей счет заявлениям, он и остался в памяти коллег спустя столько лет. Кого-то Ройлотт убеждал, что в скором времени обеспечит едва ли не все наши колонии противоядиями от смертельно опасных укусов тамошней живности. С ним соглашались, дело благородное. Некоторые ученые в области химии и медицины тоже, оказывается, работали в этом направлении. Ройлотт обещал опередить их всех, напирая на свой многолетний опыт и доскональное знание самых экзотических представителей азиатской фауны. Другие вспоминали что-то насчет чудодейственных средств – то ли мазей, то ли пилюль, которыми Ройлотт будто бы обещал завалить аптеки Лондона. Едва ли не от всего, начиная с подагры и заканчивая облысением.

По общему мнению, выскочка держался довольно нахально, насмехаясь над лондонскими эскулапами за их столичный жирок. Впечатление это вызывало разное. Кому-то нравилась его самоуверенность, ее считали необходимой в делах такого рода. Кто-то наоборот полагал, что Ройлотт растрачивает пыл не на то, что нужно, но ценил саму идею, сокрушаясь, что за нее не взялся кто-нибудь более целеустремленный и одаренный. А кто-то и идею считал надуманной и глупой, прожектерством в устах хвастуна. Доктора Ройлотта обвиняли и в тщеславии, и в безволии, и в недостатке знаний и таланта, и в том, что в качестве мотивирующей силы он избрал не благое дело, а отчаянное желание неудачника, обремененного семьей, вырваться из замкнутого круга, Неудачника, не желающего смириться, что он неспособен конкурировать честно, на том же поле где все. Ежедневная врачебная практика – тяжелый труд, Ройлотт же мечтал о патенте, который обогатит его и позволит обскакать всех, срезав дистанцию, как казалось некоторым, в недозволенном месте. Вот что мне удалось узнать о его намерениях, и ни слова о том, сделал ли он хоть шаг к их осуществлению. Не говоря уже о том, добился ли он хотя бы промежуточных результатов. Может быть, Гонория Уэстфэйл была права? Мечтатель? Угрюмый, каким запомнил его Сэйлз, потому что в Сток-Моран приехал уже сломленный человек? Чем он был удручен? Смертью жены? Заботами о дряхлеющем фамильном доме, навевающем уныние? Даже во фразах безжалостно иронизирующей Гонории любовь ее сестры к мужу представала весьма существенной силой. Но никто пока ни словом не обмолвился о том, любил ли он ее. Казалось только, что в Лондоне Ройлотт был другим, нежели в Суррее.

Собственно, при всем обилии отзывов существенного сдвига не случилось. Планы, только планы. Никто так в точности и сумел понять, насколько серьезным был этот человек. Доказывать это предстояло ему самому. Вместо этого он исчез, и, естественно, о нем не сожалели. Так же легко, как вопросы полиции вызвали воспоминания о Ройлотте, его забыли, едва он удалился в родное поместье.

В версии с опытами Ройлотта имелось нечто, что меня смущало. Согласно сведениям из Лондона, он жаждал приступить к работе тогда же, когда уверял коллег в грандиозности своих планов, то есть еще до того, как стал вдовцом. Но деньги ему понадобились совсем незадолго до собственной смерти. Что заставило его взять такую паузу? Смерть жены? Вряд ли он был так уж всецело поглощен воспитанием падчериц, вполне взрослых к тому времени. Мог ли этот человек загореться когда-то, затем угаснуть и, что было бы самым удивительным, спустя много лет, вспыхнуть вновь? Возможно ли такое хоть с кем-нибудь? Даже при условии появления какого-то нового фактора? Мечта сродни стареющему человеку. Не поддерживая сил на протяжении длительного времени, неразумно, да и бесчестно ожидать возрождения. «Поздно» – беспощадное слово, зачастую слишком поспешно и несправедливо применяемое, в случае вынашиваемой годами мечты попадает в самую суть.