Книга Обольстить Минотавра, страница 110 – Наталья Солнцева

Корнеев тоже горевал, потеряв ребенка, но дети не составляли всего смысла его жизни. Возможно, потому, что он – мужчина; возможно, потому, что ему приходилось вести бизнес, который требовал сил и внимания. Тогда как Саша отказалась от карьеры и сосредоточилась на домашнем очаге, на воспитании детей. Или по причине более хладнокровного принятия Петром Даниловичем жизненных ударов. Он был бойцом, привык отражать атаки, нападать, а при необходимости – уходить в глухую оборону.

Корнеев рано осознал: второй сын, на которого возлагалось столько надежд, не удался. То ли умом не вышел, то ли еще чем, трудно судить. Как отец – Петр Данилович смирился; как человек – не смог побороть легкой брезгливости и презрения к Владимиру. Его возмущало, когда жена, словно квочка, кудахтала над ненаглядным мальчиком, не замечая, что он давно превратился в никчемного, пустого прожигателя жизни. Те неуклюжие потуги, которые делал сын, приводили мать в восхищение; Петра Даниловича же, мягко говоря, раздражали, а если говорить точнее – бесили. Постепенно он справился со своей досадой и перестал делать какие бы то ни было ставки на Владимира. Существует такой жизненный факт: бездарные дети, и не стоит воспринимать это как трагедию или личное крушение. Не всем же рождаться гениями? Не всем суждено стать заметными фигурами на игровом поле. Так и задумано, что рядом с королями на шахматной доске находятся и пешки, и кони, и прочая свита. Последних, кстати, гораздо больше.

В комнате, где прощались с покойницей, в напольных вазах стояли огромные букеты лилий, любимых цветов Александры Гавриловны. От их запаха кружилась голова и слезились глаза. Никто не мог надолго задержаться у гроба, люди входили, выходили, перешептывались, поглядывали на невестку: греческую богиню в трауре и скорби.

Овдовевший Корнеев также не мог глаз отвести от Феодоры. Хороша, любушка-голубушка, в любом наряде! Платье из черного атласа обтягивало ее грудь и талию, а от линии бедер свободно падало складками; волосы надо лбом были убраны гладко, гипюровая накидка оттеняла матовую бледность лица, жемчужную розовость щек. Сознание его мутилось при виде опущенных ресниц Феодоры, синеватых теней на веках. Под полупрозрачным черным газом, закрывающим вырез платья, угадывалось ожерелье с опалом. Надела, душенька, не позабыла.

Сладкая истома разливалась в груди Корнеева от близости Феодоры, от одного ее присутствия. Дурманный аромат лилий смешивался с запахом ладана и растопленного воска от горящих свечей. Дыхание смерти смешивалось с дыханием страсти, и сия гремучая смесь создавала в сердце Петра Даниловича непередаваемое, неописуемое ощущение вершащегося на его глазах, в нем самом, а возможно, и в ней чего-то потаенного, интимного, в котором не было и не могло быть ничего физического. Словно прямо в задрапированных черным и серебристым шелком комнатах его московской квартиры творилось жуткое, полное сладострастия мистическое действо, преображающее саму смерть. Она перестала казаться непоправимой и страшной, оделась в покров загадочного ухода…

«Мертвое тело в гробу – это уже не Саша, – подумал Корнеев. – Она ушла. Мы с ней попрощались. Любви не было, и за это нам следует простить друг друга. Может быть, последняя черта – вовсе не последняя…»