Книга Ночи синего ужаса, страница 119 – Эрик Фуасье

– Как именно он умер? – раздосадованно спросил инспектор.

– Внезапно, хотя были все признаки того, что лечение начало приносить благоприятные результаты. Ночь с субботы на воскресенье прошла для Николя даже хорошо, так что вчера утром несчастный ненадолго пришел в себя. О, не настолько, чтобы мы сумели с ним пообщаться, – он был слишком слаб и не мог говорить, зато его возвращение в сознание позволило мне продолжить лечение полноценным образом. К наложению пиявок я добавил прием оксида висмута, опиумные настойки и бульон для борьбы с обезвоживанием.

– Но этого оказалось недостаточно?

– Видимо, нет. Тем не менее на протяжении всего дня его состояние явным образом улучшалось. Понос и рвота прекратились, пульс обрел относительную стабильность. Я был уверен, что пик кризиса пройден. Но у природы есть свои тайны, которые для нас пока что непостижимы. Этой ночью я проснулся от сдавленного крика – Николя бился в конвульсиях на постели, его лицо почернело, все тело было залито обильным потом. Я пытался его удержать, чтобы дать успокоительное, но ничего не получилось, и за новой судорогой, сильнее предыдущих, последовала внезапная остановка сердца.

– Значит, вы были рядом с ним? – уточнил Валантен.

– Долг любого врача – оставаться рядом со своим пациентом в критическом состоянии. К тому же Николя был моим другом. Я не мог оставить бедную Сесилию одну с больным супругом, поэтому попросил ее распорядиться, чтобы в спальне поставили банкетку, и всю ночь я провел там.

– Если я правильно понял, – снова подал голос Валантен, – месье Лекюйе-Мансон перед смертью был в сознании. Вы сказали, что он кричал. Быть может, он успел произнести какие-то слова?

Анри Фэвр нахмурился.

– Сейчас, когда вы спросили, я вспомнил, – озабоченно сообщил он. – Ровно в тот момент, когда я склонился над ним, Николя схватил меня за руку и сделал огромное усилие, пытаясь приподняться, – было ясно, что он хочет сказать что-то важное, но боится, что не сможет выговорить это достаточно громко и разборчиво.

– Но он все-таки произнес хоть одно слово?

– Даже два, – с мрачным видом кивнул доктор Фэвр. – Однако признаюсь, что я не понял их смысла и не могу сказать, прояснилось ли тогда на несколько мгновений его сознание или же он пребывал в бреду.

– Так что же это за слова? – поторопил Видок, ибо терпение никогда не было его добродетелью.

– «Анималькули» и «Делькур». Как видите, они ничего не означают.

Валантен вздрогнул.

– «Делькур»? – повторил он. – Вы уверены, что он произнес именно это?

– Абсолютно уверен, но среди наших общих знакомых нет человека с такой фамилией. А вам она о чем-то говорит?

Инспектор ответил не сразу. Перед его мысленным взором возникло перепуганное лицо тщедушного часовщика – его огромные близорукие глаза с нервно трепещущими веками, невыразительный маленький рот – в ту ночь, когда они с Тафиком спасли бедолагу от смерти в фонтане. Часовщика звали Антуан Делькур… Его имя отчего-то отпечаталось в памяти Валантена. Могло ли это быть простым совпадением?

– Пока что ни о чем особенном, – обронил он в конце концов. – Но в таких сложных расследованиях любая деталь может оказаться важной. Могу я попросить вас об услуге, доктор Фэвр?

– Буду рад помочь полиции, – слегка поклонился врач.

– Мы очень ценим вашу готовность к сотрудничеству, уверяю вас. Но чтобы не злоупотреблять вашей доброй волей, я всего лишь попрошу вас повременить с официальным объявлением о кончине Николя Лекюйе-Мансона, убедить его вдову поступить так же и перевезти тело в вашу клинику, как будто состояние больного требует более сложного ухода, который невозможно оказать на дому. Подчеркиваю: пока никто не должен знать, что ваш компаньон мертв.