Книга Четвертый рубеж, страница 32 – Максим Искатель

Увидел, как человек кивнул подчинённым, скомандовал: "Проверить лёд!"

Увидел, как первый грузовик медленно, осторожно съехал на лёд, колёса скрипели по замёрзшей поверхности, люди в кузове держались за борта.

Сердце Максима билось ровно. Ни быстрее, ни медленнее обычного. Он ждал, шепча: "Ближе… ещё ближе".

Первый «ЗИЛ» прошёл десять метров. Двадцать. Тридцать. Лёд держал, но под ним уже слышался лёгкий треск — предвестник, как шёпот смерти.

На тридцать пятом метре лёд под правым передним колесом треснул — сначала тихо, как шёпот, потом громко, как выстрел из пушки. Трещины побежали паутиной.

Машина накренилась. Водитель дал по газам — поздно. Двигатель взревел в панике, колёса забуксовали.

Лёд проломился сразу под всей машиной. «ЗИЛ» ушёл в чёрную воду почти мгновенно, только кабина торчала секунду-другую, люди кричали, хватаясь за края, вода хлестала фонтанами. Потом и она скрылась в водовороте. Вода вспенилась, пар поднялся от холода, смешиваясь с криками тонущих.

Крики, паника, выстрелы в воздух. Люди прыгали с бортов, скользили по льду, кто-то падал в полынью.

Второй грузовик попытался дать задний ход — но тоже провалился, только уже не полностью, а по кабину. Люди полезли наружу, цепляясь за обледенелые края, кто-то тонул, крича о помощи, руки цеплялись за лёд.

Тут рванули растяжки с гранатами Миллса — три хлопка подряд, яркие вспышки, дым клубами взвился над рекой, осколки засвистели.

Колонна дрогнула. Кто-то начал стрелять по берегу — беспорядочно, в белый свет, пули свистели в воздухе, рикошетя от деревьев, одна ударила в ель рядом с позицией.

Максим поднял руку — сигнал.

Три «Максима» заговорили одновременно.

Не длинными очередями — короткими, точными, по три-четыре выстрела, как и учил. По колёсам, по капотам, по фарам. По тем, кто пытался организовать сопротивление, бегая по льду в панике.

Екатерина нажала на спуск впервые в жизни. Пулемёт задрожал в её руках, отдача толкнула в предплечие, как удар молота. "Боже, что я делаю?" — мелькнуло в голове, слёзы навернулись, но она держала ритм: три выстрела — пауза, три — пауза. Сомнения ушли, сменившись фокусом. Её лицо было мокрым от пота и слёз, но руки не дрожали — адреналин взял верх.

Максим стрелял из "Тигра" — точные выстрелы в двигатели, в командующих. Каждый патрон — как приговор, эхом разносился по долине. Один выстрел — снегоходзаглох, другой — командир осел.

Через две минуты всё было кончено. Лёд покрылся трещинами, тела и машины тонули, крики затихали, эхом отражаясь от склонов.

Не было добивания раненых. Не было трофеев. Только тишина и чёрные пятна на льду, где вода смешалась с кровью и маслом.

* * *

Они не стали подходить ближе, чтобы не рисковать — раненые и затаившиеся могли стрелять.

Собрали пулемëты, спустились к машинам, завели моторы и поехали дальше — уже не петляя, а по прямой, старой трассе. Снег хрустел под колёсами, ветер заметал следы. Ночь опускалась, звёзды мерцали холодно.

Николай молчал всю дорогу, куря самокрутку за самокруткой. Потом, когда уже стемнело, тихо спросил:

— Это было необходимо?

Максим долго не отвечал, глядя на дорогу, освещённую фарами.

— Нет, бать. Это было неизбежно. Они шли за нами, за нашим домом. Если бы дошли — конец всему.

Екатерина сидела сзади, её руки всё ещё дрожали от отдачи пулемёта. "Я стреляла… убила", — думала она, и слёзы текли по щекам. Ужас сжал сердце: лица, крики, кровь на льду. "Господи, прости меня грешную. Но… я спасла семью". Она молилась про себя, прося прощения и сил.