Книга Эгоистичная принцесса, страница 73 – Ада Нэрис

Рассвет в древнем лесу был не ярким прорывом света, а медленным, осторожным просачиванием серого тумана сквозь чёрный частокол елей и сосен. Ночь, такая густая и всепоглощающая в глубине чащи, здесь, на границе, разжижалась, превращалась в мутную дымку, сквозь которую едва проступали очертания корявых ветвей и замшелых валунов. Воздух, ещё недавно звонкий от ночного холода и полный запахов прелых листьев и хвои, теперь отдавал сыростью и отдалённым, едва уловимым запахом дыма — не их костра, а большого, человеческого.

Они шли уже больше часа, молча, по едва заметной звериной тропе, которую глаза Рэйдо, обученные замечать малейшие нарушения в природном узоре, выследили на рассвете. Он шёл впереди, отодвигая мокрые от росы ветки и придерживая их для неё, но это движение было механическим, лишённым какого-либо смысла, кроме базовой вежливости. Каждый его шаг был чёток, выверен, спина — прямая стрела. Ледяной Кронпринц возвращался в свою броню слой за слоем, и Скарлетт чувствовала это физически, как падение температуры вокруг него.

Она шла сзади, сосредоточившись на том, чтобы не споткнуться о корни и не отставать. Рана в боку ныла тупым, однообразным напоминанием о случившемся, но эта боль была ничто по сравнению с другой — странной, душевной опустошённостью. Ночь в пещере казалась теперь сном, ярким и болезненным, который остался где-то там, в глубокой темноте, под сводами, хранящих эхо их голосов. Там они были Рэйдо и Скарлетт. Здесь, с каждым шагом в сторону дымка и запаха людского лагеря, они снова становились Кронпринцем Хатори и Принцессой Алых Лепестков. И этот переход был мучительным, как сдирание зажившей кожи.

— Левее, — произнёс он впервые за долгое время, не оборачиваясь. Его голос был плоским, лишённым тех оттенков, что звучали в темноте у костра. — Тропа поворачивает. Будет скользко.

— Вижу, — откликнулась она, и её собственный голос прозвучал чужим, отстранённым, как будто его издавала не она, а актёр, заученно исполняющий роль.

Больше слов не было. Только шорох их шагов по влажному мху, прерывистое, старательно выровненное дыхание и далёкий, но неумолимо приближающийся гул голосов. Стена, выстроенная за ночь из общих признаний, из тишины, разделённой под одним плащом, из взглядов, в которых отражалось пламя,а не титулы, — эта стена теперь снова росла между ними. Кирпичик за кирпичиком: долг, протокол, ожидания двора, груз прошлого, план мести. И каждый из этих кирпичиков давил на ту самую, хрупкую нить понимания, что едва успела протянуться от одного одинокого сердца к другому.

Напряжение висело в сыром утреннем воздухе невидимой, но ощутимой гранью. Оно было в том, как их плечи, почти касавшиеся ночью под общим укрытием, теперь сознательно держались на расстоянии вытянутой руки. В том, как его взгляд, тёплый и задумчивый у огня, теперь скользил по деревьям, по тропе, по облакам — куда угодно, только не на неё. В том, как её собственные пальцы, разжатые и почти расслабленные к концу ночи, снова непроизвольно сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Они несли с собой груз обнажённых душ, и этот груз стал невыносимо тяжек, потому что его теперь нельзя было разделить. Его приходилось прятать. Запихивать обратно в потаённые уголки, прикрывать масками. На его лицо ложилась привычная, безупречная маска ледяного спокойствия и абсолютного контроля. На её — маска уставшей, слегка раздражённой принцессы, пережившей неприятное приключение. Но под этими масками бушевало нечто иное. Там колотилось сердце, сбитое с ритма ночным откровением. Там пульсировала память о его словах: «…можно не быть сильными каждую секунду». И эта память теперь жгла, как укор, потому что они оба знали — тот миг истёк. Впереди были люди. Долг. Реальность.