Книга Охота на лисицу, страница 26 – Ада Нэрис

Ее слова повисли в темноте пещеры. Такэши слушал, и его сердце сжималось от боли. Не за себя. За нее. За ее одиночество, которое было куда страшнее его собственного. Он был всего лишь человеком, запертым в мире людей. Она же была изгоем везде.

Он не подумал. Не взвесил риски. Он просто протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была удивительно нежной и горячей.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на него с немым вопросом.

— Ты не ошибка, — прошептал он. — И не пятно. Ты… ты просто Юки.

Он наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не яростный, поглощающий поцелуй, как тогда, под луной. Это было робкое, почти невесомое прикосновение. Вопрос. Просьба о разрешении.

Она замерла. А потом ответила. Ее губы приоткрылись, и поцелуй стал глубже, но все еще медленным, исследующим. В нем не было магии, не было силы, сметающей волю. Было только два одиноких существа, искавших тепло и утешение в ледяной тьме надвигающейся гибели.

Он касался ее лица, ее шеи, погружая пальцы в ее темные волосы. Она позволила ему. Ее руки медленно обняли его за талию, притягивая ближе. Дыхание их смешалось, стало частым и прерывистым.

— Покажи мне, — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Покажи мне себя. Настоящую. Не чтобы испугать. Чтобы… чтобы я понял.

Она посмотрела на него, и в ее глазах плескалась буря — страх, надежда, желание. Она медленно кивнула.

В воздухе снова запахло озоном и диким ветром. Ее силуэт в темноте замерцал. Из-под подола кимоно выползли и распушились ее девять хвостов. Они светились мягким, призрачным серебряным светом, освещая пещеру изнутри. Но теперь в них не было той разрушительной, неукротимой мощи. Они были просто частью ее. Прекрасной и пугающей.

Такэши, затаив дыхание, протянул руку и коснулся одного из них. Шерсть была невероятно мягкой и шелковистой. Хвост вздрогнул под его прикосновением, как живой.

Он наклонился и прикоснулся губами к основанию хвоста, там, где он крепился к ее пояснице.

Юки вздрогнула всем телом и издала тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Это было самое уязвимое, самое интимное место для ее рода. Прикосновение туда было актом безграничного доверияи невероятной смелости.

— Такэши… — прошептала она, и в ее голосе звучало предупреждение и мольба одновременно.

Но он не остановился. Он целовал основание ее хвостов, один за другим, с благоговением, с которым монах целует священные реликвии. Каждое прикосновение заставляло ее вздрагивать, ее тело выгибалось, а тихое рычание нарастало, теряя всякую человечность, превращаясь в чистый, животный звук наслаждения.

Ее магия, ее сила витала в воздухе, но теперь она не ломала его, а ласкала, окутывала, как теплое одеяло. Она позволяла ему видеть, чувствовать, но не стирала его волю.

Он снял с нее кимоно. Его руки скользили по ее коже, изучая каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую шероховатость шрама, оставленного давней враждой. Он касался ее не как богини, а как женщины. Хрупкой, сильной, одинокой и такой же желавшей тепла, как и он.

Она отвечала ему тем же. Ее руки, обычно такие властные и уверенные, теперь дрожали, когда она снимала с него одежду. Ее прикосновения были робкими, исследующими. Она касалась шрамов на его теле, следов его человеческой, хрупкой жизни, и в ее глазах читалось не презрение, а уважение и какое-то странное любопытство.