Книга Охота на лисицу, страница 25 – Ада Нэрис

— Что нам делать? — голос Такэши сорвался на хрип.

— Бежать. Куда угодно. Только не вниз.

Они двинулись вдоль гребня, стараясь не выдать своего присутствия. Теперь любая тень, любой шорох заставлял их вздрагивать. Юки шла, постоянно принюхиваясь к воздуху, ее уши, казалось, были направлены вперед, улавливая малейшие звуки. Она вела их не в сторону от долины, а параллельно ей, словно зная, что прямо сейчас спуск будет верной смертью.

К ночи небо затянуло тучами, подул резкий, холодный ветер, пахнущий дождем. Юки, наконец, свернула в сторону от обрыва и указала на темный провал в скале — узкую, почти незаметную расщелину.

— Туда. Быстро.

Они втиснулись в узкое отверстие. Внутри оказалась небольшая, но глубокая пещера. Воздух в ней был сухим и спертым, пахнущим пылью и камнем. Но это было укрытие.

Такэши рухнул на каменный пол, обессиленный. Страх и адреналинотступили, оставив после себя пустоту и леденящую усталость. Он сидел, обхватив колени, и тщетно пытался остановить дрожь в руках.

Юки стояла у входа, вглядываясь в наступающую темноту. Ее силуэт был напряженным.

— Он близко. Я чувствую его запах. Проклятый, я всегда ненавидела его запах — папоротник и холодная сталь.

Она обернулась к нему. В темноте ее глаза светились слабым фосфоресцирующим светом, как у настоящей лисы.

— Мы не сможем уйти от него. Он старше меня. Сильнее. И он не один. Те солдаты… они помечены его печатью. Они не люди больше. Они куклы, которые видят и слышат то, что он велит.

— Почему? — выдохнул Такэши. — Почему он ненавидит тебя так сильно?

Юки горько рассмеялась. Звук был сухим и колючим.

— Ненавидит? Нет, Такэши. Он не тратит на меня такие сильные чувства. Для него я — пятно на репутации нашего рода. Ошибка, которую нужно исправить. Он всегда был таким… безупречным. Холодным. Правильным. — Она сделала паузу, и ее голос смягчился, в нем появились несвойственные ей ноты усталости и тоски. — А я… я никогда не вписывалась в их «правильность».

Она медленно опустилась на пол рядом с ним, обхватив свои колени. Ее хвосты, обычно такие гордые и пушистые, безвольно упали на землю.

— Мы, кицунэ, живем среди людей веками. Прячемся. Подражаем им. Играем в их игры. Некоторые находят в этом удовольствие. Становятся советниками, жрицами, куртизанками… Я никогда не понимала этой игры. Их мир тесен. Их чувства… плоски. Они боятся всего, что выходит за рамки их понимания. Любят призраков и легенды, но готовы сжечь на костре того, кто хоть чем-то от них отличается.

Она посмотрела на него, и в ее светящихся глазах была бездонная грусть.

— Но и среди своих я тоже чужая. Для них я слишком… человечная. Слишком эмоциональная. Слишком дикая. Они следуют древним законам, скрываются, копят силу, смотрят на людей свысока, как на скот. А я… я видела, как старый самурай делится последним рисом с бездомным щенком. Как мать готова отдать жизнь за своего ребенка. Как влюбленные смотрят друг на друга, зная, что их чувствам не бывать. Это… это было настоящим. Не притворством. Не игрой. Это горело. Так же ярко, как горим мы. И я хотела этого. Хотела почувствовать это на себе. Не притворяться влюбленной, а по-настоящему… сгореть.

Она отвернулась.

— И вот я сгораю. И обрекаю на сожжение тебя. Вот и вся цена моей глупой, детской мечты.