Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 107 – Макс Ганин

Основными матерными выражениями из обязательного для связки слов употребления в лексиконе ЛИУ-7 были такие как: «еба-а-ать!», «того рот ебал», «блядь, короче», «ебаный в рот», «ебать мой хуй», «да ну на хуй», «ебануться». Все предложения строились именно вокруг этих фраз. И чаще всего только на них и останавливались. Ни в общей камере Бутырки, ни в черных отрядах ИК-3 Григорий не слышал такой сквернословной матерщины и такого поголовного скудоумия, как в карантине семерки. Да и о жестокости такой, как в тамбовских СИЗО и УВД, в Москве не слыхивали. Истории находившихся одновременно с Гришей в карантинном отделении Володьки Толстого и Коли Рассказовского — яркий тому пример.

Владимир был пухленьким изнеженным домашним мальчиком, которого посадили за растрату на четыре года. Он подрабатывал на бензоколонке, и однажды проворовавшийся директор решил повесить все свои косяки именно на него. В первый же день после задержания оперативники быстро поняли, что этот рохля легко сделает им статистику по раскрываемости, если они слегка нажмут на него. В СИЗО Моршанска сокамерники по настоятельной просьбе сотрудников оперчасти увидели в формах пухляша излишнюю женственность, затащили его в сортир, посадили на унитаз, прилепили на лоб фотографию голой бабы и заставили по очереди сосать их члены. Затем бросили его матрас к туалету и объявили обиженным. На следующий день Володя подписал все, что хотел следователь, лишь бы только его перевели в другую камеру.

Николай из Рассказово получил четырнадцать лет строго режима за показ своего полового органа четырнадцатилетней девочке и оторванный капюшон на куртке пятнадцатилетнего мальчика. Суд был скорым и непредвзятым. Из всех доказательств по делу были только признательные показания осужденного. Как рассказал сам Коля, студент третьего курса факультета прикладной математики, гордость потока и любимец всего двора, в районе их общежития в Моршанске действительно не так давно появился эксгибиционист, который любил показывать свое обнаженное тело молоденьким девочкам и мальчикам. И вот однажды по дороге из института в общагу его остановили полицейские и попросили быть статистом в опознании опасного преступника. Он из любопытства согласился и, получив табличку с номером, вместе с другими четырьмя молодыми людьми зашел в комнату, встал лицом к зеркалу. Минут через пятнадцать зашли три амбала-опера. Сильно ударив его под дых и по шее, скрутили руки за спиной и вывели в другой кабинет. Там его посадили на железный стул и пристегнули наручниками к металлическим прутьям решетки камеры, объяснив, что потерпевшая узнала в нем извращенца, который показывал ей свой член, а потерпевший — человека, который гнался за ним для изнасилования и оторвал ему капюшон от куртки. Коля, естественно, отрицал свою вину. Он даже вспомнил, что в те дни, про которые говорили дети, вообще готовился к сессии дома у матери, но опера были неумолимы. Они не хотели проверять алиби задержанного, а просто пустили через него ток из розетки и выбили необходимое признание.

— Раз в обиженку в СИЗО не загнали, значит, говорит правду, — резюмировал завхоз карантина, также слушавший рассказ Коли.

— Хочешь, я тебе кассационную жалобу напишу? — предложил Гриша. — Можем вплоть до Верховного суда дойти. Там такие дала развалить возможно!