Онлайн книга «Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих»
|
Начальник лагеря — симпатичный невысокий молодой подполковник с очень добрым лицом и проницательным взглядом, Ашурков Алексей Юрьевич — хорошо знал и любил свою работу. Он был одинаково строг как к подчиненным, так и к контингенту. Исправительное учреждение находилось дальше всех остальных от Тамбова и управления ФСИН, и поэтому проверяющих с гостями было намного меньше, а их визиты — реже, чем в других колониях и поселках. С одной стороны, администрация пользовалась своим географическим положением и чересчур трепетно относилась к переписке зэков со свободой, стараясь вообще не выпускать письма, даже закрытые, а всю входящую корреспонденцию зачитывали до дыр в бумаге перед тем, как передать адресату. А с другой стороны, руководство колонии гордо держало знамя показательной колонии и в любой момент было готово продемонстрировать товар лицом, поэтому территория ежедневно чистилась до блеска, трава зеленела, а все ветки на елках были перпендикулярны. Именно Ашурков придумал и создал действующую в учреждении систему кнута и пряника — поощрения и подавления. Бо́льшая часть контингента — люди серьезные, со строгого и особого режимов, некоторые здесь уже не в первый раз. Положительно характеризующие себя осужденные работали на промке или занимали административные должности, и с ними все было просто: за хороший труд — досрочно домой, за провинности — высылка в другую колонию. Но встречались и такие, которых называют непримиримыми или тупыми. Этих отправляли в девятый репрессивный отряд, где завхозом был самый здоровенный и накачанный активист зоны, который вместе с такими же дневальными устраивал адское пекло для соотрядников, заставляя их целый день выполнять сто шестую статью: драить полы, убирать мусор и культивировать землю. А тех, кто открывал рот, жалуясь на тяготы судьбы, или несогласных выполнять распоряжения показательно избивали в каптерке или сушке, а то и на улице, прямо под камерой. Били сильно и жестоко, не опасаясь ломать кости, оставлять синяки на видных местах и сотрясать головы. Жаловаться такому пострадавшему на вахту было бесполезно — после полученных травм от зэков его ставили паучком дубаки — и отрывались по-своему. После таких экзекуций большинство обычно ломалось, ну, а для самых стойких были штрафной изолятор и СУС. Поэтому с дисциплиной и порядком во вверенном Алексею Юрьевичу учреждении все было на высшем уровне: показательно и хорошо. В карантине завхозом был наглый и невоспитанный парнишка лет двадцати пяти по прозвищу Собака — за склочный характер и постоянное выяснение отношений с окружающими. Правда, Собака «лаял» не на всех, а только на тех, кто не мог дать отпор или кинуть ответку. Гришу он попробовал прессануть в первый же день, но после того, как был прижат в туалете к стене, а его кадык оказался между сильными пальцами Тополева, потерял к нему интерес и даже наоборот стал набиваться в друзья-приятели. *** Жизнь в карантинном отделении протекала размеренно и скучно. Каждое утро зарядка, каждый день сто шестая по очереди: уборка барака — так, чтобы выходило не чаще, чем раз в неделю каждому, и один раз — показательное выступление с выносом мусорного бачка на помойку в сопровождении дневального. Григорий вместе со своим соэтапником из черного отряда был отправлен выносить мусор за несколько дней до распределения. За этим занятием активно наблюдал, стараясь быть незамеченным, завхоз первого отряда и одновременно главный козел зоны Миша Ушастый. Прозван так он был за большие оттопыренные уши на маленькой для его тела голове. Он был основным связующим звеном между зэками и руководством колонии — практически положенцем. И решал, кого и куда распределять, на какую работу выводить, кем и как кому жить в лагере. Еще до того, как Тополев приехал на семерку, Ушастому доложили, что едет очень мутный московский бизнесмен с тройки, с неуживчивым характером и сильно юридически подкованный с точки зрения жалоб и прав заключенных. Опера понимали, что ломать такого через девятый отряд может выйти боком, поэтому поручили Ушастому взять его на себя. Миша — дипломат по натуре и жадный от рождения — не мог упустить такой жирный кусок и присматривался к Григорию с момента его приезда. Эти «смотрины» во время выноса бачка должны были окончательно сориентировать Михаила в решении дальнейшей судьбы Тополева. |