Книга Рассказы 34. Тебя полюбила мгла, страница 53 – Александр Сордо, Антон Темхагин, Володя Злобин, и др.

Таким сырым, могильным холодом веяло от этого голоса, что Антонио понял: так и будет. Капля пота катилась вдоль позвоночника, а едкая слеза проскользнула вдоль носа. В горле застрял густой ужас, душу сковала боль.

«Он знал, что я откажусь», – стучало набатом в голове.

Ему впервые в жизни было по-настоящему страшно.

Когда их довезли до деревни, мертвое молчание царило над ней. Прозектор не стал помогать выгружать трупы. Молча смотрел своими черными глазами, как Антонио, беззвучно плача, вытаскивает из кузова пропитанные кровью мешки, словно набитые костяной требухой.

В этих же мешках братьев и хоронили. Тела их были настолько изувечены и переломаны, что ни о каких попытках положить их нарядными в гробы не могло быть речи.

Тереза с того дня не разговаривала с последним сыном. Слезы вымыли ее глаза, и зрение ее стало слабеть. Седина, едва намечавшаяся, разгорелась, как белый пожар. Через полгода она превратилась в старуху. И хотя она до смерти исправно работала в виноградниках и хлопотала по хозяйству, в ее жизни до поры не осталось места для любви – все вытеснила скорбь.

Вдовы братьев тоже долго молчали и уводили от Антонио племянников. Хотя он и помогал им в меру сил с того проклятого дня, тяжесть в сердцах этих женщин осталась навсегда. Спустя годы они нашли в душе силы простить его, но случилось это очень и очень нескоро.

Отец скорбел не меньше, но все-таки не мог винить сына за произошедшее. На похоронах братьев Гуэрра собралась вся деревня. Их провожали как героев.

Хотя все село сочувствовало матери, люди благодарили Антонио и его покойных братьев за то, что теперь Баккарато не будет так стонать под гнетом мафии. Но веры в слово дона было немного, и несколько взрослых мужчин, имевших в доме оружие, подошли к младшему Гуэрра и предложили свою помощь в поддержании порядка на родной земле. Антонио, постаревший в тот день на десяток лет, молча кивал им и жал мозолистые руки. Глаза его были сухи – все слезы он выплакал еще в грузовике под страшным взглядом Прозектора.

Время шло, и жители Баккарато с удивлением обнаруживали, что дон сдержал слово. Спустя полгода несколько семей осмелились завести коров. Ехать за ними пришлось далеко на север острова, но животные стойко перенесли дорогу, а спустя неделю оказалось, что им и правда ничто не грозит. Боевики дона не приходили. Баккарато было в безопасности.

Это местечко стало островком спокойствия, виноградным раем на засушливых склонах сицилийских холмов. Друзей Антонио, старых и новых, пожимавших ему руку на похоронах, местные стали за глаза называть Семьей. Но всегда шепотом, ибо Антонио впадал в ярость, слыша об этом.

– В Баккарато нет никаких Семей! – цедил он сквозь зубы. – В Баккарато нет донов. Мы сами по себе.

Говорил он так не только потому, что создание мафиозной ячейки грозило нарушением договора и гневом Франко (и Прозектора – Антонио терял аппетит от одной мысли о нем); ему было противно и ужасно думать, что его назовут так же, как это седоусое чудовище. Что его жизнь и работа будут приносить окружающим не сладость и веселье, а смерть и ужас. И он возделывал виноградники своей семьи, с ненавистью вырубая вокруг дома колючие побеги терновника.

– Зачем? – спрашивал отец, покуривая трубку на крыльце. – Кому он мешает?