Онлайн книга «Рассказы 28. Почём мечта поэта?»
|
Он бежал, шел, брел на ощупь за птицей, и ныли пальцы – «Отчего ноют, я ведь литеры не жму?», и болела голова – «Отчего болит, я ведь о длиннотексте не думаю?», и что-то внутри тянуло, щемило, и от боли этой взбухало все тело, и устало было, и больно, и зябко, и удивительно сладко, вот как если бы съел он те лиловые луковые цветы. И если бы съел – обязательно разглядел бы, как горят в этой тьме, в этом раскинувшемся небе громадные птичьи перья: алые, золотые, зеленые. …Под рассвет Федор вышел к окраине. Чернота вернулась в берега и посерела, солнце белым шаром выкатилось и зависло, подрагивая, над рекой, делающей изгиб у хутора, мельчающей, продрогшей. Куда было дальше – Федор не знал. Ушел бы на те далекие планеты, о которых прочел, да кто его знает, где туда дорога? Ушел, ушел бы туда, где чай, где яблоки, где любовь и гений… Но как туда доберешься? Да и вон уже люди, фигуры на холме – серые, серые… И нет птицы, чтоб тащила вперед. И нет уже сил ни бежать, ни ползти даже. Нет сил… Федор с тоской вытащил капсулу, посмотрел сквозь нее на солнце. Золотое-то какое оно в этой сини, в пронзительной этой синеве, в квинтэссенции, в эпитафии! Плещется в капсуле, будто рыбка. А вокруг – серые волны, белые гребни захлестывают, облизывают каменные стены какого-то дома, сборища ячеек, полчища сот. Федор перевел взгляд на дом. И озарило («Осенило», как в книгах писали): Хранилище. То самое, где делали прежде топливо, где Первая артель работала еще до того, как выстроили для авторов отдельные соты, холодные клубы. – Гражданин Осинин! Стоять! За оказанное сопротивление ранг будет понижен с «Мрамор» на… «…как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…» Серые фигуры спускались с холма цепочкой – а Федор стоял в низине, сжимал капсулу, и будто бы горловину мешка стягивали шнурком. И будто бы дышать даже становилось трудней. И будто бы самые остатки смысла вытесняли, выдавливали, стягивая шнурочком, из его тела. – Стоять! Капсулу положить на землю! Ранг понижен до «Гранит»! Федор засмеялся хрипло, поднял еще раз капсулу на солнце, пальцем через стекло дотронулся до синего неба, желтого солнышка – и шагнул в провал, черневший там, где была дверь у Хранилища. – Ранг понижен до «Известняк»! – донеслось снаружи. А внутри было сумрачно, свет проникал сквозь пыльные стекла, сквозь пустые проемы. Хранилище глядело ими, будто глазами, дышало на Федора гулкими коридорами, эхом, пылью. Шуршало под ногами, шепталось, трещало и искрило тихонько. Федор подумал, старая проводка, но опустил глаза и понял: шуршат оболочки коробочек, кожурки топлива. Вот, значит, почему Хранилище. Книги тут хранили… И делали из них горючие брикеты каминные… Позади грохнул выстрел. Федор взвизгнул, понесся скорей, не разбирая дороги. Вспыхивало под ногами; скользко было бежать по пыли и катким кожуркам, темно, весело; снова выстрелили – и Федор заорал от страха, предсмертного отчаянного задора. Споткнулся о железку. Упал. Просвистело что-то над головой; говорят, в тех, кого «осинило», стреляют сонными пулями. Может, как раз такая?.. И ведь даже если поднимется, не успеть уже убежать. Федор еще крепче сжал капсулу. Хотел раздавить – и такой жалостью окатило сердце, что перевесило страх. Прольется синева и сгниет на этих половицах в белой плесени, в серой пыли. Нельзя. Нельзя! |