Книга Рассказы 20. Ужастики для взрослых, страница 52 – Дарья Сницарь, Николай Романов, Екатерина Весёлая, и др.

– Атавизм, – повторяет Иван Маркович, выводя слово на доске, и командует: – Запишите цитату. – Он поправляет громоздкие очки и начинает диктовать: – «А ноги – что ноги? Дело поправимое. Я читал, что при нынешнем прогрессе они вообще скоро будут не нужны. Все везде теперь продумано, предусмотрено. Кто не может ходить – ездят на колясках. Они щас со всеми удобствами, с электронным управлением, даже с интернетом. В общем, полный фарш. Всюду дорожки, пандусы, парковки для инвалидов. Льготы разные, пособия. Так что можно жить полной жизнью, а ноги и не нужны вообще. Они как, это… Ну, рудиментарный типа орган. Атавизм». Конец цитаты.

Странная цитата. Даже, я бы сказал, идиотская какая-то. Но остальных это, похоже, не смущает – вокруг невозмутимо конспектируют, водя ручками по бумаге. Заглядываю в соседскую тетрадь. Буквы расплываются, но, кажется, там что-то про Ницше.

Ницше? Разве это цитата Ницше? Да нет, вряд ли.

Растерянно кручу ручку между пальцами, не зная, записывать ли весь этот бред. В бок вдруг тычется острый локоть.

– Че? Потом по пиву?

– Да погоди. – Я машинально отмахиваюсь и поднимаю руку. – Иван Маркович, а чья это цитата?

Он не отвечает. Смотрит на меня с лукавой улыбкой, молчит, а затем резким эффектным движением срывает черный полиэтилен с «памятника». Оказывается, что никакой это не памятник, да и вообще раза в три ниже, чем ожидалось. Просто безногий калека в инвалидной коляске. Сидит, хлопает глазами, улыбается – ни дать ни взять счастливый дурачок. Наглядная иллюстрация к цитате?

– Ну так че, по пиву?

Локоть не унимается, тычет в бок. Острый, противный, боль от тычков почему-то оседает в ногах.

– Да подожди. – Снова тяну руку. Подозрительно поглядываю на калеку, тот тоже недоверчиво косится в ответ. – Иван Маркович, и все-таки чья это цитата?

Сам не понимаю, чего я докопался до этой цитаты. Не знаю, чем она мне так важна. А лектор тем временем улыбается безногому, ласково треплет его по волосам, потом поворачивается ко мне, и улыбка становится какой-то сочувственной. Кажется, что вот-вот, через секунду-другую, Иван Маркович произнесет нечто главное. Ключевое, всеобъемлющее. А он вместо этого коротко подмигивает и разливается по полу янтарной пенистой жидкостью.

– Гуля, – кричит кто-то. – Тут пиво разлили. Подотри.

На столе вместо тетради теперь меню в кожаном переплете, а надо мной нависает азиатка в кимоно, тычет в лицо микрофоном.

– Готовы заказать?

Оглядываюсь по сторонам. Здесь грязно-серые стены, несет плесенью и больницей. За соседним столиком снова безногий калека, напротив него – старуха. Тычет в инвалида костлявым пальцем и бормочет:

– Сам виноват, сам виноват.

Вокруг меня снуют какие-то тени, лиц не разобрать. Галдят, смеются, мусолят телефоны, сверкают вспышками, машут палочками для еды.

– Готовы заказать? – Азиатка тычет микрофоном мне в глаз.

Пытаюсь открыть меню, но не могу – оно, оказывается, крепко обернуто черным полиэтиленом. Рядом кто-то с истошной радостью орет: «Саке-е-е!», в бок снова тычется противный локоть.

– Ему тоже саке, – заказывают за меня, и прежде чем успеваю возразить, официантка растворяется в воздухе.

Перед глазами остаются яркие пятна от цветастого кимоно, и сквозь них вижу, что азиатка уже стоит возле калеки. Ласково лохматит ему волосы и объявляет: