Книга Рассказы 20. Ужастики для взрослых, страница 51 – Дарья Сницарь, Николай Романов, Екатерина Весёлая, и др.

«Боря, где ты? Элина не пришла со школы. Ее нет шестой час, на дворе ночь, я боюсь. Ответь».

Страх скрутил мозги, липкой массой забил легкие, мешая дышать. Руки затряслись, исчезли слова. Борису стало настолько страшно, что даже эффект препарата отступил на минуту, не в силах перебить этого ужаса. Элина. Не может быть…

– Пути назад у тебя нет, Левашов, – выплюнул усмешку Колягин. – Наркотик гонят в подконтрольном тебе отделе. На твоей совести жестокая смерть двух женщин. Даже если ты сдашься и прикроешь нашу лавочку – это не вернет тебе покой. Не вернет им жизни.

Вторая волна пробежала по мозгу, блаженством окатила тело. Кристаллик пустоты стал стремительно разрастаться, заполняя разум Левашова. Он отрешенно смотрел, как Колягин делает знак кому-то в дверях и ехидно скалится, продолжая шептать:

– Ты слишком малодушен, чтобы сдохнуть. Ты хочешь жить красиво, а все дерьмо принимаешь как данность. Я знаю: ты прогнешься под любое дерьмо, как прогибался и до этого. А остатки совести скоро сожрут твои демоны. Только спусти их с поводка. Поставь последнюю точку… А я посмотрю.

И уже совсем чужими глазами, словно фильм на экране, Левашов видел, как в красную комнату затаскивают брыкающееся юное женское тело. Юбка задралась, под рваными колготками розовели тонкие трусики. Волосы растрепались, макияж расплылся. Она верещала, отбиваясь. Пока не увидела его. Затихла, села на ковер, поджав ноги. Губы у нее дрожали.

– П-папа? – сорванным голосом пролепетала Элина, всхлипнув.

Но папы уже не было. Борис Алексеевич Левашов безумно улыбнулся, глядя сквозь нее, и ласково провел рукой по нежной девичьей щечке.

Грязно-серые стены текут снизу вверх. Текут медленно, лениво, будто впереди у них целая вечность. В воздухе висит резкий запах плесени и почему-то больницы. Всюду – слева, справа, вверху, внизу – сидят люди. Многие смотрят на меня, кто-то – в упор, безотрывно, кто-то – искоса, украдкой. Лица сливаются и расплываются. Вроде знакомые, а вроде и нет. Вроде ворошат что-то в памяти, а вроде и не ворошат. Некоторые старательно конспектируют в тетрадях, хотя вокруг царит абсолютная тишина.

Лектор Иван Маркович молча стоит на своем обычном месте – внизу аудитории, возле доски, а рядом с ним – нечто подозрительное, тревожное. Большое, бесформенное, накрытое черным полиэтиленом. Словно еще не распакованный памятник.

Мне это не нравится. Не люблю памятники, не люблю черный полиэтилен, не хочу знать, что под ним. Начинаю бегать глазами по рядам, желая отвлечься, и замечаю двух странных студенток. Лица сливаются, расплываются, но одна из них точно старуха и сидит почему-то на диване. Где там для нее диван впихнули? А другая – хрупкая азиатка в цветастом кимоно. Нависает с микрофоном в руке над старухой, та что-то бормочет, но по-рыбьи, беззвучно. Как в немом кино. Или в телевизоре с выключенной громкостью.

– Атавизм. – Сильный голос Ивана Марковича разгоняет тишину, и я вздрагиваю от неожиданности.

Вместе с этим словом, как по команде, пробуждаются все прочие звуки. Шуршат ручки, поскрипывают сиденья, перешептываются девчонки, покашливают курильщики, за окнами приглушенно визжит стройка, и даже бормотание старухи становится различимым.

– Сам виноват, сам виноват, – талдычит она и кивает, соглашаясь сама с собой.