Книга Рассказы 20. Ужастики для взрослых, страница 54 – Дарья Сницарь, Николай Романов, Екатерина Весёлая, и др.

Кричу, ютясь на самом краешке. Пытаюсь поджать ноги, но те совсем не слушаются, ботинки уже увязли.

– Не надо! Стойте! Помогите!

И мои мольбы услышаны – из темноты появляется гигантская протянутая ладонь. Появляется странно, будто огромный ящик кассового аппарата выезжает из тени. И вообще это не рука никакая, а скорее лапа. Хищная, волосатая, уверенная в себе и в своих силах. Лапа абсолютно неподвижна. Не шевелится, не колеблется. Она точно знает, чего хочет и в каком количестве. И знает, что получит то, что хочет.

Смотрю на лапу, надеюсь про себя, что, может быть, она станет чуть меньше в размерах. Поскромнее, повыполнимей. Но лапа неизменна, а я все еще тону, поэтому выбора нет. Достаю телефон и начинаю, как безумный, звонить на все номера. Маме, папе, бабушкам, даже дедушке, хотя ему уже восемьдесят. Друзьям, приятелям, знакомым. Всем, кто хоть что-то может, у кого хоть что-то есть. Прошу, умоляю, требую, угрожаю, кричу, плачу, обещаю, уверяю, укоряю. По очереди и всё вместе.

Телефон уже залит слезами, перемазан соплями, я почти не понимаю, что и кому говорю. А лапа тем временем медленно, но верно заполняется деньгами. Мелкими и крупными, рублями и долларами, есть даже, кажется, японские йены – лапу устраивает все. По мере заполнения она опускается все ниже, будто чаша весов, пока снова не исчезает в тени. И одновременно с этим я прекращаю тонуть.

Плита все еще накренена, как вдруг на ее вздымающийся край из темноты впрыгивает пингвин. Забавный такой, в парике и мантии, он начинает быстро-быстро покрякивать. Монотонно, нудно, будто зачитывает что-то вслух. Я, естественно, ни черта не понимаю, хлопаю глазами, ерзаю на месте, кручу головой.

Удается заметить, что от пингвина далеко-далеко вверх тянутся тонкие ниточки. Понимаю, что пингвин, даже несмотря на его солидные парик и мантию, – просто кукла, марионетка. Но эта кукла явно крякает что-то нужное – накренившаяся плита медленно выравнивается, а потом начинает покрываться льдом, белеет, промерзает, потрескивая, и с оглушительным визгом разлетается на мелкие кусочки.

– Как ты отмазался, подонок?! Как ты отмазался?!

Я снова на кладбище, снова валяюсь в снегу. В ушах стоят вопли бешеной тетки, но меня больше не трясут. Те двое стоят, отвернувшись. Сквозь полупрозрачную спину мужчины вижу, как он кладет к подножию надгробия маленькую куклу. И в этом простом движении столько горя, столько едва скрываемой боли, что я не выдерживаю.

– Простите! – кричу им, сидя в снегу.

Звучит странно, двояко. Будто я одновременно и окликаю, и прошу прощения. Женщина вздрагивает, как от удара током, но не глядит на меня. А мужчина медленно поворачивается, смотрит искоса.

– Простите, – повторяю как можно искреннее.

Пытаюсь подняться, но ноги не слушаются. Кладбище безумно качается из стороны в сторону. От грязно-серых могильных плит разит плесенью и больницей. Мужчина бесстрастно наблюдает за моей борьбой с собственными ногами и гравитацией. Его бледное лицо от порывов ветра подергивается мелкой рябью.

– Вы поймите, – горячо уверяю я, прижимая руку к груди. – Это все трагичная случайность. Виноваты ведь эти… Как их? Фельдшера. На скорую берут работать кого попало, а потом – результат. И едут долго, и первую помощь нормально оказать не могут.