Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 45 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

Тело его уходит под воду с тихим всплеском. Я присаживаюсь на камень и ежусь: ночная прохлада, мною прежде не замечаемая, теперь неприятно кусает за босые пятки.

Когда Старшая поднимается ко мне, она улыбается – и щучьи ее зубы щедро измараны красным.

– Никак хозяйка мельницы к нашему ручейку заглянула, – язвит она. Я пожимаю плечами, протягиваю ей поддельные браслеты:

– И хозяйке стоит уважить старицу, что помогла на пути, – отвечаю, и она беззвучно хохочет, запрокинув голову.

– А раз уважила – иди отсюда, – говорит она, отсмеявшись. – Не наша ты теперь, не тебе на наше пиршество смотреть. И помни – с нынешнего дня ты не девица, а вдовица: даже если с моста кинешься, к нам не вернешься.

Киваю, поднимаюсь на ноги.

С утра – переполох: мужчины хмурятся, женщины воют. Я лежу на постели, обняв подушку, и рыдаю. Кто-то из сочувствующих гладит меня по спине.

Для слез мне даже сил прилагать не нужно. Живой дух с речной водой в одном теле не уживается, вот она и льется через глаза. Плачу я, оплакиваю – все думают, что Ратко. Ратко, что пропал с концами после свадебки, оставил после себя только рассыпанные на берегу ягоды из амулета да – люди отводят глаза, когда рассказывают об этом, – сапоги с портками.

Мне почти смешно, но слезы не прекращаются, и я говорю себе – если уж мне суждено плакать сегодня, пусть это будет за Ладу. За ясноглазую, светловолосую Ладу, которая в жизни не сотворила никому никакого зла.

И еще, наверное, пусть это будет за Милену, которая тоже не творила никому зла – в жизни.

Спустя пару дней – я теперь ношу косы вокруг головы, как замужняя женщина, пусть и стала вдовой сразу после свадьбы, – ко мне приходит дядько Окомир. Помогает переложить рябиновые листья под порогом, приносит мне крынку молока – домового задобрить.

Никто в деревне меня не винит. Каждый знает – не заходи в болото, не ходи в баню после первых петухов, не подходи к воде без оберега, а тот, кто законы эти не слушает, сам виноват, что на себя беду накликал.

Я закутываюсь плотнее в темные вдовьи одеяния, благодарю тех, кто предлагает утешение или помощь, и приучаюсь жить заново: кормить курей, чистить жернова, проверять, не пора ли менять доски в колесе.

А на восьмую ночку приходит ко мне та, кого я ждала.

Скребется в дверь робко, и я просыпаюсь, но не поднимаюсь. Думаю – дикий зверь приблудился, или же кто из деревенских кошек, или кто из свиты Болотной Царицы узнал, что я теперь тут хозяйка, и заявился поздороваться? А потом слышу – жалится тоненьким голоском:

– Выйди ко мне, верни мой гребешок!

Я как есть – в ночной рубахе, ничего на себя не накинув, – так и вылетаю за порог. Только со столика прихватываю тот гребень.

– Здравствуй, сестра моя, – говорит мне Лада.

Во рту ее мелькают острые зубы, светлые волосы поблекли, позеленели, и говорит она «сестра», потому что теперь не может назвать меня по имени, и от боли у меня перехватывает дыхание.

– Здравствуй, – отвечаю. Расплакалась бы, да нет у меня больше слез. Все выплакала. – И прости меня.

Сестрица аккуратно забирает у меня гребень, но не отпускает моей руки. Держит мою ладонь ласково в своей, и пальцы у нее холодные, что осенняя вода.

– Нечего прощать, – воркует она. – Разве не знаешь сама? Русалкина доля вовсе не плоха, никто меня теперь не обидит.