Книга Рассказы 19. Твой иллюзорный мир, страница 44 – Татьяна Шохан, Надежда Мосеева, Сергей Лесник, и др.

И дядько Окомир косится на оберег Ратко одобрительно, подкручивает усы. Я выплетаю ему ту же сказочку, что и самому Ратко, и тихо радуюсь – так бы он отправил нас рябине кланяться, ведь негоже хозяину мельницы без защиты ходить. Хорошо, что позаботилась об этом Старшая, помогла избежать беды.

И все же празднество тянется так долго, что кажется – оно вовек не закончится. Я ждала этого целый год – а теперь, когда до моей цели остается меньше дня, ожидание внезапно становится невыносимым. Но я благодарю за поздравления, льну к плечу Ратко и не даю сжигающему меня нетерпению отразиться у меня на лице.

Когда он наконец подхватывает меня на руки, чтобы перенести через порог дома, я обнимаю его за шею почти с искренней благодарностью.

– Ладонька, – зовет он, и целует, и гладит, славный Ратко, ненавистный Ратко.

Падаем на кровать, я переворачиваюсь, оказываюсь сверху, тяну его за завязки рубашки, залезаю под нее, провожу по горячей груди, по крепким бокам.

И щекочу его, щекочу, щекочу, пока он не начинает, задыхаясь от смеха, просить пощады, а после щекочу еще немного, чтобы из приоткрытого рта его выглянул самый кончик живого духа.

И вот тогда я наклоняюсь и впервые за сегодня целую Ратко сама.

Выпиваю его живой дух до конца. Теперь у меня на него право есть: муж и жена суть одно, одну жизнь на двоих делят. Глотать его трудно, но не труднее, чем кусок каравая сегодня на свадьбе, и он сворачивается змеей у меня где-то в животе, оставляя сосущую пустоту в груди. На мгновение мне кажется, что я снова умираю.

А потом я догадываюсь сделать вдох.

Воздух наполняет меня медленно, неохотно. Год я не дышала и успела позабыть, каково это, но с каждой секундой мне все проще. Пахнет речкой, и пахнет болотом, и пахнет – хлебом, мукой, свежей травой и яблочной брагой.

Жизнью пахнет. Я оживаю, и мельница оживает за мной вслед. Исчезают неясные тени, зловещие шорохи, скрипы да стуки. Мне почти радостно, но я быстро припоминаю, какая цена у подобной благодати.

У Ратко застывшие открытые глаза. Точно так же, думаю, они были открыты и у сестрицы – и затыкаю себе ладонью рот: кажется, сейчас меня вытошнит, так дурно становится.

Я встаю с кровати, пошатываюсь, едва не падаю на пол. Опираюсь о стену, жду, пока голова перестанет кружиться.

В доме все по-прежнему, и мне не составляет труда найти наш с сестрой тайник. Одна доска в полу держится некрепко, под ней – небольшая выемка. Там много чего спрятано: медное колечко с ярмарки, что велико было нам обеим, обрывки ткани, на которых мы учились вышивать, соломенная куколка, несколько ярких лент.

Посередине, словно птенец в гнезде, лежит браслет. Тот самый, батюшкин. Не носить его тебе Ратко, не объявлять себя перед живыми и мертвыми хозяином мельницы.

Мое это все теперь. Мне предназначенное.

Тянусь к нему – рука дрожит, помнит, как жжется рябина. Страх побуждает отложить это дело, не проверять, но я только крепко жмурюсь – и сжимаю пальцы.

И ничего не происходит.

Ягоды обычные, сухие, твердоватые. Если бы не знала, так и не отличила бы от тех, что у меня на запястье.

Сажусь, снимаю мой браслет, с батюшкиного стаскиваю несколько ягод, чтобы не был мне так велик. Повязываю теперь его.

Облегчение, заполняющее меня, торопит, но я не поддаюсь: понимаю, что тут излишняя поспешность только мешать будет. Самого темного ночного часа дожидаюсь, прежде чем стащить Ратко с кровати. Тяжелый он, но не так, чтобы я его не доволокла. Случалось мне когда-то давно и потяжелее мешки с зерном таскать.