Онлайн книга «Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир»
|
– Окей, что делаем? – Кто‐то должен зайти в комнату, словить эту дрянь и выпустить ее в окно. – «Кто‐то», ага, ну понятно. 22:38 Котик, как ты? Как ты себя чувствуешь? Добрался ли до тебя мой курьер?:) 22:44 Привет 22:44 Подыхаю 22:45 Убейте меня кто‐нибудь 3 Наш план согласован. Аня решительно взмахивает кудрями, открывает дверь в комнату и делает маленький шаг. Я маячу у нее за плечом и втягиваю голову в плед. Кот сидит под столом. Бабочка выделывает кровожадные круги вокруг включенного торшера. Играет тревожная музыка (на самом деле нет). В руке у Ани – газета, сохраненная мной из неких ностальгических побуждений. На первой полосе – какие‐то узники совести, которых Аня прилежно складывает в «совочек». Я подкрадываюсь к окну и распахиваю его – ветер забирается под плед. – Так, так, давай, окружай, окружай ее! – Да я окружаю, она улетает! – Давай сюда ее! – Да я не могу, блин, вот тварь! За котом следи, он явно на выход через окно собрался. – Корж, а ну, отставить побег с поля боя! – Вот сука, ах ты ж блядь, черт. Хватай ее, хватай, ну же! Аня бежит ко мне, наступает на край пледа, запутывается в нем и в ногах, и мы обе заваливаемся на диван. Это событие порождает ненужные воспоминания романтического свойства, поэтому я отвлекаюсь на мысли об убийстве из жалости. В основных религиях жизнь принадлежит богу, и намеренно кого‐то избавить от нее можно только в особых случаях, с богом специально согласованных. Современные люди иногда развлекают себя моральной эквилибристикой: если я убиваю с хорошими намерениями, то и сам акт можно считать хорошим. История, конечно, знает примеры, когда в это действительно верили. – Сможешь ли ты убить что‐то живое, но с хорошими намерениями? – Что? – Что? Аня тяжело встает и отряхивается. Смотрит по сторонам. Я сажусь и разжимаю кулак. Бабочка лежит, подрагивая мохнатым сломанным крылом. Как она здесь оказалась, я понимаю плохо, но факт остается фактом. В голове у меня стучит температура, страх и христианская вина. – Фух, черт. Кажется, ей кранты. Пойдем дожрем коньячный мед. Я молчу, но иду за Аней на кухню. Бабочку кладу обратно в подарочную коробку с фиолетовыми блестками. Она вяло потряхивает крыльями и хромает по открытке с сердечками, которая, оказывается, все это время лежала на дне. Коробку я оставляю в комнате, кота оставляю за главного. Аня ест мед ложками и запивает коньяком из глиняной японской чашечки. Выглядит очень романтично, поэтому я повторяю ее движения, и мое измученное горло вздыхает с облегчением и мягкостью. Алкоголь снова всех спасает. – Лучше бы Вита прислала тебе бутылку Мартеля. – В бухлище нет души, Ань. – В бабочке ее тоже скоро не будет. Я киваю. Пару минут мы с сидим, омытые коньячными парами, бездуховностью и взаимопониманием. – Нужно ее добить. Мне кажется, я через три стены слышу, как она там хромает в коробке. Я киваю еще раз. Анино предложение очевидно рационально и справедливо. Правда, также очевидно, что никто из нас не сможет поднять восемьсот страниц отборных страданий Максимилиана Ауэ и оборвать нить жизни символического воплощения витиной любви ко мне. – Ну ок. Подождем? Может, она и сама помрет. – От чего? От боли? Так, если ты сейчас начнешь гуглить, испытывают ли чешуекрылые боль, клянусь, я тебя стукну. Аня кладет телефон на стол, вздыхает и делает еще один глоток коньяка. Так проходит ночь. Мы смотрим сериалы про подростковую любовь на фоне апокалипсиса, содержимое бутылки мельчает, сосед уходит на свою приличную офисную работу, а бабочка любви, припадая на одно крыло, наворачивает круги по камере смертников. Аня бежит за добавкой. Я представляю ее героиней русского алкоголического рассказа: одиннадцать утра, она, растрепанная и невыспавшаяся, но преисполненная решимости, с бутылкой коньяка и куском колбасы. |