Книга Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир, страница 36 – Коллектив авторов, Вера Сорока, Журнал «Рассказы»

– Ваша кассирша в магазине под домом очень душевно пожелала мне хорошего дня. Кажется, это была зависть в ее глазах.

– Довлатовщина какая‐то.

– Это ваша экспертная культурологическая оценка?

– Это мое экспертное культурологическое «давай уже фигачь яичницу».

– Слушаюсь и повинуюсь, моя королева.

Между склянками Нетфликса говорим о жизни.

– У меня однажды был религиозный приход, знаешь? Лет семь назад. Мне вдруг показалось, что только бог сможет ответить на вопрос «что со мной не так».

– «Всё», наверное? Это было бы в твоем стиле.

Я топлю голову в Анином плече.

– Да, абсолютно. Тогда я так и думала. Но в идее бога было что‐то спасительное. Как будто можно было делать правильные штуки и получить в награду правильную жизнь. Я даже выучила «Простую молитву». Чтобы туда, где ненависть, я вносил любовь – и так далее.

– «Чтобы туда, где я, никто не вносил бабочек».

– Да ну тебя. Вита старалась.

– Я тоже. Но ты же ничего мне тогда не рассказывала – вот, например, даже того, что ты подумываешь в религию уйти. В таких условиях сложно стараться в правильном направлении.

Я долго смотрю на Анино лицо. С моего ракурса она выглядит суровой и уставшей – как паладин, которому снова пришлось ставить под вопрос веру в справедливость своей миссии. Из коробки доносится неровное шарканье. Я хочу поцеловать Аню в ее решительный подбородок, но сдерживаюсь.

На закате нас будит тишина.

19:44

Вита, спасибо за подарок

19:44

но мне нужно тебе кое-что сказать

Аккуратно потянул бегунок молнии, он послушно последовал за рукой. На вешалке красная рубашка, хитрая, улыбчивая, скалится. Надел. Пуговки – бусинки, теряются в руках, прячутся в пальцах. Заправил рубашку в юбку. Черные туфли выглядывают из коридора, щетинятся, злятся. Он смотрит издалека, боится.

Втиснул ноги в «лодочки». Посмотрел. Незаконченность. Повязал платок. Так лучше. Закрыл глаза, женщина в отражении смотрела и улыбалась тыквенными губами. Шагнула вперед, перейдя границу зеркала. Он почувствовал ее руки, влажные и холодные. Сердце скачет, воздух исчез – кажется, паническая атака.

– Нет, не то все равно. Крупные бусы, именно бусы. – Она простучала по деревянному паркету.

– Лодочки – прелесть, гондолы, Венеция – надо бы туда вернуться.

Еще раз глянула в зеркало, оттуда смотрело привлекательное лицо стареющей дамы. Аккуратные стрелки, румяна – кровавые пятна, черные ресницы, морщины, спрятанные в коричневый крем.

– Красота этот тыквенный цвет. – Улыбнулась. – Мы так много упустили, я так много упустила. Сидели с тобой в этом теле и ждали, ждали.

Тыква переспелая, треснутая, внутренности – лохмотья, семена черные, неплодородные, разбросаны. Плесень сверху, зеленая, грустная. Говорит: все проходит, и это пройдет. Все проходит, и это пройдет. Сжирает яркий цвет, зеленит, чернит, старит.

Улыбка упала с лица, убежала, громко хохоча.

Схватили руки чужие, мужские, мозолистые, под ногтями грязь, и давай трясти, трясти, еле выбралась, вскрикнула. Зажмурилась – нет ничего, все хорошо, окно, свет, мир и она. Решение, да, у нее есть решение. Еще раз вздохнула.

Она взяла маленькую серобурмалиновую сумочку. Руки-ковши, сумочка с цепочкой, попробуй подцепи, поймай. Все бежит, не хочет в плен.

– Прелесть сумочка, какая хорошенькая. Захлопнул дверь, захлопнула. Зацокал, зацокала, каблуки, мрамор.