Книга Искупление злодейки 2, страница 99 – Кира Иствуд

Растопил снег в ведре, я смыл с себя дорожную грязь, пот и усталость. Накинув свежую рубаху, я взял из своей походной сумки бутылёк с укрепляющим зельем и повесил на пояс кинжал. Снова поднялся к ней.

Воздух в спальне уже потеплел, запотели стёкла в единственном окне, но лицо пташки оставалось мраморным. Будто заледенела сама её кровь. Внутренний зверь рычал, требуя действий – отогреть, разбудить, вернуть.

Я сел на край кровати, взял руку пташки – такую маленькую и хрупкую, что её легко было скрыть в своей ладони. Стал нежно растирать её ледяные пальцы, согревая своим дыханием и теплом собственной кожи.

– Малышка, – пробормотал я. – Ты сказала, что хочешь уйти. Но… я не могу тебе позволить. Понимаю, тебе это может не понравиться. Возненавидишь меня за это. Но… тут ничего не поделать.

Я хотел продолжить, но вместо этого сжал челюсти так, что заныли скулы. Пожалуй, я не знал, как облечь в слова то тяжёлое, горячее и бесформенноечувство в груди, что давило на рёбра.

Почти всю жизнь, что я помнил, – это был бесконечный, изматывающий поход за смертью. В холоде, во мраке, в борьбе – с бурей, с проклятием, с волками. Любой убитый осквернённый – чья-то мать, чей-то сын, чьё-то несбывшееся”завтра”. Каждый умрёт. Лишится разума. Станет монстром. Вопрос лишь когда… Сегодня? Завтра? Через час?

И ты идешь, не оглядываясь, потому что оглянуться – значит сойти с ума, оплакивая бесконечные потери. Ты просто идешь вперёд, переставляя ноги, которые стали чужими, тяжелыми, будто к ним приковали гири изо льда. Но ты упрямо тащишь своё израненное тело, прорубая путь сквозь кромешную тьму к единственному лучу – тому самому, о котором когда-то пророчил Слышащий. Лучу, что может вывести к свету.

И вот я дошёл.

И этот свет оказался в моих руках.

Не ослепительный и жгучий, а тихий, хрупкий, дрожащий.

С глазами цвета летнего неба после грозы, с золотистыми локонами, что пахли вишней, с робкой улыбкой, которую хотелось беречь пуще собственной жизни. И вот мой свет лежит на моих руках и шепчет: – Я не хочу больше быть. Я желаю погаснуть.

Так я видел пташку.

Как луч. Который я не мог потерять.

Поэтому сейчас я подтянул пташку на свои колени, приподнял её голову. Затем размял её челюсть, набрал в рот горьковатого зелья и, склонившись, перелил его в её приоткрывшийся рот. Мои губы коснулись её губ – холодных, мягких.

Я осторожно массировал горло Элизы, пока не почувствовал рефлекторный глоток. Эта процедура стала нашим ежедневным ритуалом. Как и сон в обнимку, когда я пытался согреть её своим телом, и тщетные попытки вытянуть Элизу за струну, что связывала наши души.

Порой это приводило к тому, что я проваливался в сны пташки.

Странные, обрывочные видения: мы гуляли по праздничному городу, сидели у костра, я целовал её губы… а в следующий миг уже заносил над ней меч.

Тьма больше не появлялась. Но я не мог влиять на видения – только смотреть. Что значили эти картины – я не знал. Но после каждого такого погружения алаара на её плече пускала новый, причудливый росток.

Я провёл рукой по волосам Элизы, распутывая золотые пряди. Затем откинул край одеяла и раздвинул ворот её одежды.

Кожа на плече девушки теперь была разукрашены дивным узором алаары.

За четыре дня метка расцвела.Нежные, как морозные кристаллы, линии потянулись вверх, к шее, и вниз, к груди, сплетаясь в сложный, дикий и прекрасный узор. Он был на магические руны, что сама вьюга вывела на её коже.