Книга Дело 13. Проклятая ассистентка, страница 96 – Аманда Бард

И в тот же миг шип Пустоты вонзился ей в спину, чуть левее позвоночника, прямо в область сердца.

Боль была запредельной. Разрывающей. Мир накренился.

Она зажмурилась, ожидая темноты, падения, конца.

Но тьма не пришла.

Вместо неё пришёл свет.

Ослепительный, яростный, всё сжигающий свет, который вырвался не из кулона, а из неё самой. Из точки, куда вонзился шип. Из каждой клетки её тела, отмеченной кровью Ван Холта и проклятием Бездны. Это был тот самый свет из катакомб, но в тысячу раз мощнее, чище, неумолимее. Он бил из её груди, из её рта, из её глаз, сжигая синеву коконов, разрывая жилы, соединяющие Ван Холта с Пустотой, заливая чёрную дыру в реальности белым, небесным пламенем отрицания.

Она не видела, но чувствовала, как кричит Ван Холт — не голосом, а самой своей сущностью, — как беснуется и корчится в агонии Пустота, чья природа была абсолютной противоположностью этому свету. Она чувствовала, как лёд, сковывавший Кассиана, трескается и рассыпается.

И сквозь бушующий в её венах огонь, сквозь невыносимую боль в груди, она ощутила его руки, которые обхватили её, прижали к себе, удерживая в этом эпицентре бури, которую она сама и развязала.

И последнее, что она услышала, прежде чем сознание поглотила белая, оглушительная тишина, был его голос — хриплый, сорванный, но на этот раз без единой нотки ярости или привычной насмешки. В нём было нечто, от чего даже в вихре боли и света что-то внутри неё ёкнуло — чистое, обнажённое отчаяние.

— Я люблю тебя, — прошептал он прямо в её ухо, и эти три слова, вырвавшиеся сквозь спазм в горле, прозвучали сильнее любого крика. Они были клятвой, проклятием и мольбой одновременно. — Слышишь? Я люблю тебя. Останься… Ради всего, что есть тёмного и светлого в этом мире, ОСТАНЬСЯ!..

Но его мольбу поглотил рёв света.

Ощущение его рук, его дыхания на коже, сама боль — всё распалось на мириады искр.

Последнее, что она успела почувствовать — стремительный рывок вниз, будто дно мира провалилось.И бесконечное падение в немую, холодную пустоту, где не существовало ни времени, ни «её», ни его отчаянного голоса.

Она очнулась медленно и мучительно, словно продираясь сквозь слой плотного, липкого стекла. Каждое усилие открыть глаза отдавалось тупой болью в висках и оглушительным гулом в ушах, который постепенно стихал, обнажая тишину.

Тишину и белый потолок.

Белый, ровный, скупой на детали потолок стандартного медицинского учреждения. Маша лежала неподвижно, не в силах пошевелить даже веком, впитывая эту белизну, пока сознание медленно и неохотно растекалось по закоулкам тела. Оно было чужим. Деревянным. Неподвижным.

Паника пришла не сразу. Сначала было холодное, клиническое наблюдение: потолок, светильник, тишина, запах антисептика. Потом — попытка повернуть голову. Невыполнимая. Попытка пошевелить пальцем. Ничего. Попытка вдохнуть глубже, крикнуть — только слабый, хриплый выдох, которого она сама едва услышала.

Парализована.

Мысль пронеслась ледяной иглой по спинному мозгу.

Парализована. Навсегда. Что произошло? Где я?

Память была белым, пустым листом, залитым ярким светом незавершённого взрыва. И болью в спине. Острой, жгучей, но уже призрачной, как эхо.

Рядом запищали приборы. Ритмичный, навязчивый звук нарушил тягостную тишину. В дверь впорхнули две женщины в белых халатах. Их лица, мелькнувшие в поле зрения Маши, были округлены от изумления.